Поэты-фронтовики – это только часть большой военной темы. Мне видится тут три волны… Первая ещё до войны: Хасан, Халкин-Гол, Испания, Финская… Ожидания, пророчества…
Да, назначались сроки, готовились бои,
Готовились в пророки товарищи мои…
(Борис Слуцкий, 1952)
Вторая волна – это сорок первый… Потом была послевоенная пауза от сорок пятого до оттепели. Словно надо было выдохнуть после такой войны, перевести дух… Может быть не отошла боль, может: «Лицом к лицу лица не увидать»… Так или иначе, именно фронтовики писали в этот период меньше всего. И самая мощная волна, самая талантливая, самая песенная – это шестидесятые-семидесятые… Когда и те, кто прошёл войну и те, кто был совсем мал… заговорили о войне необычайно… Кто-то начинает «шестидесятые» с 1956-го… Кто-то заканчивает в 1986-м. Возможно и так, – даты условны…
Да, поэзия очень по-разному пробудилась и пропелась во время Войны… Одни до войны были ещё начинающими поэтами, ушли на фронт, и там погибли, как П. Коган (1918 – 1942), как Михаил Кульчицкий (1919 – 1943)… Их поэзия, сохранившаяся отчасти, дошла до нас после. И особенно прозвучала с началом последней поэтической волны… Другие пережили войну и успели выпустить первые книги, как Семён Гудзенко (1922 – 1953), но тяжёлые раны догнали их после. Гудзенко не дожил до 60-х и ничего не написал военного после войны. А сила в его военных стихах была велика:
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы…
(1945)
Или:
Когда на смерть идут – поют,
А перед этим можно плакать…
Ведь самый страшный час в бою –
Час ожидания атаки…
(1942)
Третьи прошли войну и прожили долгую жизнь после и в шестидесятые-семидесятые написали, пожалуй, самые лучшие свои вещи о войне: Борис Слуцкий (1919 – 1986), Давид Самойлов (1920 – 1990), Александр Межиров (1923 – 2009)…
В 1965-м в Театре на Таганке вышел спектакль «Павшие и живые» — там прозвучали стихи и тех, и этих, и как прозвучали… Помню, в 1978 году в нашем классе обнаружилась девушка, которая предложила классному руководителю сделать спектакль по таганковскому сценарию… Её родители записали спектакль на магнитофон, а она переписала всё от руки… и вот мы играли… Я читал Кульчицкого, Гудзенко… Впечатление от такого пересечения с войной и поэзией в 16 лет…
Булат Окуджава (1924 – 1997), прибавив себе лишний год, ушёл на фронт в 17 лет… и уже вскоре родились его первые стихи… «Нам в холодных теплушках не спалось…», а позже первые песни — «Не верь войне, мальчишка…» Уже в 45-м в гарнизонной газете вышли его стихи, но прозвучали они только в шестидесятые, когда появилась авторская песня и когда он написал свои знаменитые песни о войне…
В 17 лет, так же прибавив год, ушёл на фронт Константин Ваншенкин (1925 – 2012) – бравый десантник, имевший ранения, прошедший всю войну… Писал ли он на войне? Самое раннее («Махорка») помечено 1952 годом. Свои знаменитые стихи, ставшие песнями всего народа, он напишет в шестидесятые:
Стоит над горою Алёша,
Болгарии русский солдат…
Михаил Матусовский (1915 – 1990) был филологом, изучал древнерусскую литературу. На 27.06.1941 была назначена защита его диссертации «Древнерусские воинские повести времён татарского нашествия». Защита прошла заочно – накануне он ушёл добровольцем и стал военкором. Он писал стихи и очерки во фронтовую газету… бывал на передовой, был тяжело ранен. Из номера в номер сочинял книгу про «Горестные приключения Курта Шнапса в России»… Но «Тёркина» из «Шнапса» не вышло. Книга забыта… Потому что для истории нужен положительный герой. А Матусовский выполнял заказ – высмеять немца – чтобы нашему бойцу он был не страшен. И это правильное направление было в начале войны… Но зато в шестидесятые открылся истинный дар Матусовского: «Безымянная высота», «С чего начинается Родина»… Когда слушаешь теперь:
С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре,
С хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе.
А может, она начинается, с той песни, что пела нам мать,
С того, что в любых испытаниях у нас никому не отнять…
То слышится поэзия древнерусских летописей… Так же добровольцем ушёл на фронт Арсений Тарковский (1907 – 1989). Его не хотели брать по здоровью… Потом взяли военкором в шестнадцатую армию Рокоссовского… Это та, что пробивалась из окружения, остановила немцев под Москвой… Не раз Тарковский был под огнём, потерял ногу… Оставил удивительные стихи о войне, написанные на войне в сорок первом:
Русь моя, Россия, дом, земля и матерь!
Ты для новобрачного – свадебная скатерть,
Для младенца – колыбель, для юного – хмель,
Для скитальца – посох, пристань и постель,
Для пахаря – поле, для рыбаря – море,
Для друга – надежда, для недруга – горе,
Для кормщика – парус, для воина – меч,
Для книжника – книга, для пророка – речь,
Для молотобойца – молот и сила,
Для живых – отцовский кров, для мёртвых – могила.
Для сердца сыновьего – негасимый свет.
Нет тебя прекрасней и желанней нет.
Разве даром уголь твоего глагола
Рдяным жаром вспыхнул под пятой монгола?
Разве горький Игорь, смертью смерть поправ,
Твой не красил кровью бебряный рукав?
Разве киноварный плащ с плеча Рублёва
На ветру широком не полощет снова?
Как – душе дыханье, руке – рукоять.
Хоть бы в пропасть кинуться – тебя отстоять.
Всё тут о Родине и всё – о войне. И даже, пожалуй, будущий сценарий знаменитого фильма, что снимет после его сын… В сорок втором, когда шестнадцатая армия стала «гвардейской», он вместе с рядовым Матвеем Косенко написал «Гвардейскую застольную». И это было про оборону Москвы…
Встанем, товарищи, выпьем за гвардию,
Равной ей в мужестве нет.
Тост наш за Сталина! Тост наш за партию!
Тост наш за знамя побед!
А через год эту песню, облетевшую все фронты, переписал под Ленинградом Павел Шубин. И появились: семья ленинградская, штыки под Синявино и Мгой… Песня зажила второй жизнью как «Волховская застольная». Потом появились и другие варианты…
Не менее удивительно Тарковский начал писать о войне в шестидесятые, когда пошли его первые книги:
Иван до войны проходил у ручья,
Где выросла ива неведомо чья.
Не знали, зачем на ручей налегла,
А это Иванова ива была.
В своей плащ палатке, убитый в бою,
Иван возвратился под иву свою.
Иванова ива, Иванова ива,
Как белая лодка, плывёт по ручью.
(1958)
Здесь и древнерусские летописи читаются и народные песни звучат… «Ничет древо жалостию…» («Слово о полку…»).
Но что сказать о наших гениях, более старших товарищах Тарковского. Конечно, поэтами номер один были Пастернак и Ахматова, но народ песни на их стихи не пел, да и стихов о войне как будто не было… Однако, они были. Просто таково свойство таланта – как ни стараться, но Божий дар не перекуёшь на заказ… У каждого он свой… В сорок первом Пастернака отправили из Москвы в эвакуацию… Но он писал, просился в военкоры. Высшее начальство не допускало. Почему? Наверно, ценило, а Тарковский просто ещё не был известен – и его допустили… И всё же, в июле 43-го, когда наши уже пошли на Запад, Пастернака свозили на фронт… Вернее, это был не фронт, – фронт ушёл вперёд, – а в разрушенный боями Орёл… Таких людей в самом деле нельзя на фронт. Они непременно лезут куда не надо и гибнут первыми… Но всё же разок – для правильной биографии… Приехал Пастернак в составе бригады под руководством К. Симонова, действительно опытного военкора.
Конечно, создать нового «Тёркина» или «Жди меня» Пастернак не мог: его муза – это совсем другое… Да, появилось несколько стихов (потом они войдут в «На ранних поездах») и это не сколько о войне, сколько о природе. Потому что ничего другого и не было у пастернаковской музы… Да, был краткий стих о сапёре, были «Разведчики» — и это тоже поэзия о войне… Но очень необычайная…
Не представляю его в гимнастёрке… Однако такое фото сохранилось… Он и в форме – абсолютно гражданский.
Мне думается, Борис Леонидович высказался о войне в полную меру таланта, но — иначе…Он с 39 года ещё работал над переводом Гамлета, а окончательная редакция – это год сорок первый и когда читаешь теперь «Гамлета», то слышится гром канонады, наших армий, пробивающихся в первые месяцы войны из окружений, отступающие, но не отступившие, не сдавшиеся, а отстоявшие… Пожалуй, это тоже стихи о войне. И это, может быть, сильнейшее, что мог Пастернак. Ведь этого эха войны нет в переводах тех, кто переводил «Гамлета» до него, то есть до войны: Щепкина-Куперник, Лозинский…
Быть или не быть, вот в чём вопрос.
Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними? Умереть. Забыться.
И знать, что этим обрываешь цепь
Сердечных мук и тысячи лишений,
Присущих телу. Это ли не цель
Желанная? Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чём разгадка. Вот что удлиняет
Несчастьям нашим жизнь на столько лет.
Конечно, и Ахматова не оставила нам непосредственных стихов о войне… Когда блокада сомкнулась, вождь не забыл о ней. Хоть и критиковал, как он говорил: «монашку», а послал за ней самолёт… При всей своей бытовой беспомощности и больном сердце, вряд ли Анна Андреевна пережила блокадную зиму. Она звала с собой и Ольгу Берггольц (1910 – 1975), но та – осталась. И та, и та – обе были русскими поэтами и мужественными гражданами, но дар поэзии был не одинаков…
Когда уже Ахматова вернулась в 1944 году в Ленинград из Ташкента, то всё же побывала на фронте – читала стихи в госпитале в освобождённых Териоках (Зеленогорске), где бывала когда-то вместе с Гумилёвым ещё в серебряном веке… И ей было что читать бойцам. Да, это стихи не про бойцов, но это про то, как воюет поэзия:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мёртвыми лечь,
Не горько остаться без крова, –
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесём,
И внукам дадим, и от плена спасём
Навеки!
Это написано в сорок втором в Ташкенте, где тоже выступала перед ранеными. Ведь не так и обязательно — поехать в прифронтовой госпиталь или в госпиталь в Ташкенте – боль, она везде боль. Можно ли назвать Ахматову и Пастернака поэтами-фронтовиками? Пожалуй, тут больше подойдёт определение: «поэты военной эпохи».
Ольга Берггольц, бывала и на фронте не раз, но главным фронтом для неё была студия звукозаписи блокадного города. Дом радио на Итальянской. Я тоже работал там в 1990 годы, делал передачи… Кажется, году в 1999-м была зима и морозы под тридцать – и трубы на радио лопнули… Мы сидели все в инее и стуча зубами делали свои передачи, мечтая о горячем чае… Я сказал полушутя операторам, что, мол, сидим, как Ольга Берггольц. Она, мол, тоже где-то тут работала… — и тот, кто постарше, мне заметил: «Именно в этой студии, вот за этим столом она и работала…» Меня бросило в жар. От голода умер муж, а она продолжала, спокойно, как ленинградский метроном. Да, это были стихи о войне.
Что может враг? Разрушить и убить.
И только-то? А я могу любить!
А мне не счесть души моей богатства,
а я затем хочу и буду жить,
чтоб всю её, как дань людскому братству,
на жертвенник всемирный положить.
Грозишь? Грози. Свисти со всех сторон.
Мы победили. Ты приговорён.
И это было продолжением ахматовской поэзии, но по-другому…
Бывалым военкором был и Александр Твардовский (1910 – 1971), что ещё в Финскую начал своего Тёркина… Тогда была написана гениальная «Переправа»… На «Тёркина» бросили целую бригаду поэтов и в каждой газете новые подвиги Тёркина: Н. Тихонов, В. Саянов, А. Щербаков, Ц. Солодарь, С. Маршак, С. Михалков… Художники В. Брискин и В. Фомичёв рисовали весёлого бойца, победителя белофиннов… но этот Тёркин давно забыт… Да и Твардовский забыл о нём – в 41-м он попал в газету кавалерийского корпуса и два года писал про «Казака Ивана Гвоздёва», – что тоже благополучно забыт вместе со «Куртом Шнапсом» Матусовского… Но потом, когда в 1942-м Твардовского перевели во фронтовую газету, к матушке-пехоте поближе, Тёркин родился второй раз и уже не умирал – стал бессмертным.
А что же пел народ в войну? И что написали поэты-песенники? Порой песенников не считают за больших поэтов. Но не классиков (это очень редко бывает) поют в землянках:
Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.
Ты сейчас далеко-далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага.
Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.
(1941)
Сурков из старшего поколения – он воевал ещё в Гражданскую, прошёл военкором финскую… Достойно писал для «Красной звезды», но шедевром стала только одна песня… Песенник – это не только поэт – это ещё нужно оказаться в нужное время в нужном месте.
Симонов уже до войны был известным поэтом… И вот в сорок первом родилось «Жди меня». Стих переписывали, как 90-й псалом и зашивали в гимнастёрку. Стих был напечатан во всех газетах, в том же 41-м Константин Симонов вставил его в новую пьесу «Парень из нашего города». Пьеса шла во всех театрах страны, тут же был снят фильм и написана музыка… песня прозвучала… Но… песней не стала, а осталась в ипостаси «псалма». Люди читали, переписывали, снова читали, но в отличие от «Землянки» никто не запел под гармонь… После большого перерыва, во Вьетнаме, в семидесятые под бомбами – опять пойдут военные стихи, но они уже не прозвучат так, как в сорок первом…
Зато в десятку песня Владимира Агатова (как поэт он был неизвестен). Когда, в 1943-м на экраны вышел фильм «Два бойца», песня «Тёмная ночь» стала народной… а вместе с ней – «Шаланды полные кефали»… Что там про войну? А вот, стала народной… И это тоже – история военной поэзии. Фильм снимали в Ташкенте, в дешёвых, наскоро слепленых декорациях, но как достоверен каждый кадр! Спасибо актёрам и… поэту.
Прекрасный фильм «В шесть часов вечера после войны» открыл поэта Виктора Гусева. Это был мюзикл и не просто мюзикл, а песни тоже стали народными: «Марш артиллеристов», «Казак уходил на войну»… А главное – уже показалась победа! Наши войска ещё шли к границам, а уж было ясно, что впереди – победа! И даже пророчески виделось – в мае! Потому что героиня с сиренью в руках. А до победы было ещё так далеко – пол-Европы…
Были и матёрые песенники, известные ещё до войны… Михаил Исаковский (1900 – 1973), ещё во времена Хасана (1938) написавший «Катюшу», что прославила его на века… Он был совершенно не годен к строевой. Его не взяли бы и в военкоры… Но он работал… Второй «Катюши» не получилось… Только в 1943-м прозвучали: «В лесу прифронтовом» и «Огонёк». «Огонёк» в полной мере народная песня. Стих был напечатан в «Правде» и вот… появились народные варианты мелодий – и песню без композитора запела страна… Но это — 43-й. А самую главную свою песню он написал уже после войны, в 46-м: «Враги сожгли родную хату». Здесь Исаковский поднялся до духовного стиха: «Кому повем печаль мою…»
До войны вся страна распевала Лебедева-Кумача (1898 – 1949): «Если завтра война, если завтра в поход…» (1938). Это был голос времени. И что же – уже через день после исторического 22-го июня, Лебедев-Кумач написал шедевр номер один: «Вставай страна огромная». Через два дня Александров уже написал музыку. Через три – его хор пел песню на Белорусском вокзале, где грузились эшелонами наши бойцы. Правда у этой песни есть своя легенда. Дескать, первые два куплета были написаны ещё в Первую мировую Александром Боде. Так рассказывала его дочь много лет спустя. Однако ни публикации, ни рукописи… Так что, возможно, это и легенда. С другой стороны первые два четверостишья – шедевр… А потом в стиле обычного «Кумача»: «фашисткой черной нечисти загоним пулю в лоб»… Что это, озарило, но на полпесни? Или в самом деле был текст из Первой мировой? Не знаем. И не важно, — важно, что и с этим продолжением – всё равно замечательно. Сам ли Василий Иванович сочинил, или умело использовал (как это всегда в фольклоре бывает) забытый текст, – в обоих случаях – молодец… Ну, важно ещё, что музыка Александрова, – былого регента (а бывших регентов не бывает) из храма Христа-Спасителя… Потом были песни, но не многочисленные и не те. «Вася-Василёк», «Два Максима»…
А было ещё много авторов безымянных… И, если участь ещё, что большая часть поэтов-фронтовиков (не все они и побывали на фронте – но не это главное!), самые сильные стихи о войне написали много лет спустя… То тогда, к военной поэзии следует (с некоторыми оговорками) отнести и молодых поэтов, что написали столько шедевров в шестидесятые-семидесятые…
Да, Михаил Анчаров (1923 – 1990) успел повоевать, и вот он запел под гитару в начале шестидесятых про благушинского атамана Жорку, про штрафников:
Он бил из автомата
На волжской высоте,
Он крыл фашистов матом
И шпарил из ТТ.
Там были Чирей, Рыло,
Два Гуся и Хохол –
Их всех одним накрыло
И навалило холм…
Высоцкий (1938 – 1980), что помнил войну совсем маленьким, – подхватил и написал замечательные вещи:
…Не боялась сирены соседка,
И привыкла к ней мать понемногу,
И плевал я, здоровый трёхлетка,
На воздушную эту тревогу!
Да не всё то, что сверху – от Бога, –
И народ «зажигалки» тушил;
И как малая фронту подмога –
Мой песок и дырявый кувшин.
И било солнце в три луча,
Сквозь дыры крыш просеяно,
На Евдоким Кириллыча
И Гисю Моисеевну.
Она ему: «Как сыновья?» –
«Да без вести пропавшие!
Эх, Гиська, мы одна семья –
Вы тоже пострадавшие!
Вы тоже – пострадавшие,
А значит – обрусевшие:
Мои – без вести павшие,
Твои – безвинно севшие…
Совсем маленьким был и Михаил Ножкин (1937 – 2026), но написал:
Мы так давно, мы так давно не отдыхали,
Нам было просто не до отдыха с тобой.
Мы пол-Европы по-пластунски пропахали,
И завтра, завтра, наконец, последний бой!
Ещё немного, ещё чуть-чуть,
Последний бой – он трудный самый.
А я в Россию, домой хочу,
Я так давно не видел маму!…
Запомнил войну и Юрий Визбор (1934 – 1984):
Кто мы были – шпана – не шпана,
Безотцовщина с улиц горбатых,
Где, как рыбы, всплывали со дна
Серебристые аэростаты…
Конечно, это уже эхо – это поэзия о войне, но всё же, она настолько переплетена с поэзией, написанной на фронтах и глубоко в тылу, написанной и в 41-м, и уже годы, и годы спустя после войны… Это ведь по приказу не напишешь. Дар разный и судьбы разные… Да, Юлия Друнина (1924 – 1991) была на передовой и потому писала:
Я только раз видала рукопашный,
Раз — наяву и сотни раз — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
(1943)
Дважды тяжелораненая, вынесшая столько бойцов на себе… И Сергей Орлов (1921 – 1977) – живой прототип «Парня из нашего города», что дважды горел в танке, прошёл всю войну и не расставался с поэзией. Он оставил нерукотворный памятник всем павшим бойцам…
Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.
Ему как мавзолей земля –
На миллион веков,
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков.
На рыжих скатах тучи спят,
Метелицы метут,
Грома тяжёлые гремят,
Ветра разбег берут.
Давным-давно окончен бой…
Руками всех друзей
Положен парень в шар земной,
Как будто в мавзолей.
И это – 1944-й год! И это не важно, что свой «памятник» («Алёша») Константин Ваншенкин напишет только в 1966-м году. А знаменитое: «Ну что с того, что я там был…» – реквием Юрия Левитанского – это уже 1981-й год… Когда Высоцкий написал уже все свои знаменитые песни о войне и ушёл… Это война продолжалась и продолжается. И пока пишутся стихи – она будет продолжаться. А на передовой или в тылу… известный или безвестный, юный годами или уже престарелый, во время боёв, или десятилетия спустя… – если можешь написать, – напиши! Запоёт народ или забудет… Об этом думать не надо.
Андрей Грунтовский, поэт, прозаик, драматург, режиссер, фольклорист, член СП России