Эссе о книге лирики Елены Жабинковской «Пой, синица!»
Жанр эссе предполагает вольное размышление на заданную тему. Я не ставлю перед собой задачу подробного анализа содержания, хочу лишь выразить свои чувства и отнощение к тому, что в книге привлекло мое внимание, и остановиться на тех элементах содержания, которые средствами стиля помогают поэту нарисовать свою картину мира.
Стилистическая индивидуальность автора проявляется в создаваемых им образах. Причем образ возникает тогда, когда автору удается во внешнее описание вложить что-то свое, особенное. Елена Жабинковская это делает мастерски, наглядно, убедительно. Привлекательность и сила образа в том и заключается, что он рождает смысловые и эмоциональные ассоциации. Причем ассоциации у автора и читателя могут как совпадать, так и расходиться, и это нормально, ведь образ лишь задает им направление.
Свое название «Пой, синица!» книга получила благодаря последнему разделу (всего их четыре) и рисует конкретный образ, привычный и знакомый читателю. Кто не знает эту птичку, оседлую жительницу наших сел и городов! В теплое время синицы живут в лесах, а зимой переселяются поближе к жилым домам.
И вот эту вольную птаху, с которой отождествляет себя героиня, «...поймало время в клетку/ И не отпустит, не отпустит». Возникает устойчивая ассоциация: Время — птицелов, Героиня — птица. Драма неизбежна, но она в прошлом, а что в настоящем?
Уже затянуты рубцами
Души вчерашние порезы,
И счастье прошлое не с нами,-
Воспоминанья как протезы.
В прошлом осталось многое, что дорого сердцу, но оно тревожит, особенно по ночам.
На границе сознанья, на краешке слуха
Чей-то голос меня разбудил среди ночи:
Словно кличет спросонья какая-то птаха,
Словно плачет ребеночек или щеночек…
У героини обострен не только слух, но и память, и совесть, хотя она и обвиняет последнюю, одновременно с надеждой ища у нее поддержки:
Может, есть еще время загладить, исправить,
Может, это всего лишь на честность проверка?
Отчего же молчит моя верная память,
Отчего моя совесть молчит, лицемерка?
Риторические вопросы подчеркивают эмоциональную напряженность момента, ситуацию отчаяния, в котором пребывает героиня.
Однако подобное настроение, к счастью, меняется на противоположное, и вот уже в стихотворении «Кормление синиц» мы слышим оптимистические нотки:
Финита. Финиш.
Спой, синица!
Ты — победитель всех синиц.
Забрало поднимает рыцарь.
Фьюить-фьюить!
Пера финифть.
Беззащитная синица на наших глазах превращается в отважного рыцаря, образ которого мгновенно трансформируется: это и рыцарь и одновременно «клоун века»:
Взгляд беспощаден,
Клюв отточен,
Башка наклонена слегка,
И, словно след от двух пощечин,
Два белых круга на щеках.
Синюшный воин, клоун века,
Смешон твой варварский наряд,
Но прет энергия успеха
От воронено-синих лат.
Трагикомичность картине придает стилистический прием смешения лексики книжной и разговорной («башка», «синюшный», «прёт»). Думается, это неслучайно: « высокое» и «низкое» неразрывно связаны между собой, подчеркнуть эту связь помогает самоирония, которая в полной мере присуща поэзии Е. Жабинковской.
Собратья скачут в отдаленье,
Мерцая перламутром спин,
А ты ворвись в стихотворенье
С победным кличем
«Пинь-пинь-пинь!»
——————————
Я начала разговор о книге с последнего раздела не только потому, что он послужил поводом для заглавия, но и потому, что в нем осуществлен синтез тем и мотивов предыдущих трех разделов. В результате этого синтеза и благодаря ему возникает целостный образ героини как человека, наделенного обостренным чувством справедливости, любви ко всему живому, тонкого ценителя прекрасного. Перед нами образ человека, обладающего рефлексией, страдающего, любящего жизнь, самоироничного, жадно ищущего ответы на вечные и насущные вопросы. Так, в стихотворении «Пой, синица!» нарисован метафорический пейзаж (река, берег, лес, мох), частью которого является героиня. Она «словно ива» вслушивается в песню синицы и старается ее понять:
Буду слушать терпеливо зов, синица, твой,
Расскажи мне, человеку,
как продолжить путь,
В будущую жизнь, как в реку,
силюсь заглянуть,
Кто в ответ на голос звонкий
выплывет со дна,
Там где темные воронки
Кружит быстрина?..
Автор держит читателя в напряжении и не дает ему забыть, в частности, о том, что ее героиня — женщина, способная на самопожертвование, ее любовные стихи окрашены глубоким и искренним чувством, они правдивы в каждой своей интонации, в каждом слове и очень далеки от слащавости и слезливой сентиментальности, чем «грешат» так называемы женские стихи, если таковые существуют. (О любовной лирике более подробно будет сказано ниже).
На мой взгляд, нет женских и мужских стихов. Есть поэзия и непоэзия. В стихах Е. Жабинковской поэзия разлита повсюду, даже в самых прозаичных, на первый взгляд, картинах, например, в стихотворении «Провинция».Приведу его целиком, т.к. это одно из наиболее привлекших мое внимание своей поэтической цельностью и органикой стихотворение.
Цветет на круглой площади табак.
Подростки сквернословят на скамейке.
А ветер стих — и это верный знак,
Что спорый дождь сейчас польет из лейки
Унылой краской крашенный вокзал
С часами на облупленном фасаде
И в форменном сукне могучий зад
Дежурной, что копается в рассаде.
Вот, опершись на низенький забор,
Она застыла, распрямившись тяжко,
И в предвечернем сумраке фуражка
Ее — как переспелый помидор.
Пора зайти в дежурку за флажком,
Через минут пятнадцать будет скорый.
Мелькнет сквозь незадернутые шторы
Бутылка с заграничным коньяком…
Внутри — иная жизнь и мягкий свет,
Иные горизонты и масштабы.
А здесь — немое изваянье бабы,
В глуши прожившей
сорок с лишним лет.
Перед нами картина, которая по своей живописной простоте напоминает мне полотна моего любимого Винсента ван Гога, как известно, тяготевшего в своем творчестве к изображению жизни простых людей; крестьян, землекопов, ткачей, ремесленников. Вот и здесь в центре- работница железнодорожной станции, простая стрелочница, дежурная в Богом забытом уголке России. Выразителен и живописен ее портрет, он несколько гротескный, однако подобное преувеличение вполне оправдано семантикой жанра. Портрет нарисован точными и крупными мазками, читателю не стоит труда словно воочию увидеть и «в форменном сукне могучий зад», и фуражку цвета переспелого помидора, и всю эту почти былинную фигуру: «немое изваянье бабы, в глуши прожившей сорок с лишним лет». Она, эта баба, и есть олицетворение русской провинции, где «сквернословят на скамейке», где на «облупленном» фасаде «унылая» краска (как тут не вспомнить Гоголя!), где приходится «рыться в рассаде», чтобы прокормить себя и свою семью. Обращает на себя внимание следующая строка: «Она застыла, распрямившись тяжко»… Автору удалось почти физически заставить читателя почувствовать на себе эту тяжесть… Что это? Притяжение ли земли, которая не отпускает? Тяжесть ли тела, обремененного повседневными заботами о хлебе насущном? Или невозможность изменить свою пресную, наскучившую и однообразную жизнь в этой глуши и умчаться вместе со скорым, внутри которого «бутылка с заграничным коньяком», «иная жизнь и мягкий свет,/Иные горизонты и масштабы», — умчаться в светлую даль? Я, как чедовек, родившийся в провинции и проживший там детство и юность, уверена: нельзя более точно нарисовать такой портрет не будучи провинциалкой. Вот и автор доказывает эту мысль фактом своей биографии.
В стихотворении «Я вижу вас, провинциалки…» героиня признается:
Я знаю все про вас, девчонки,
Поскольку я одна из вас…
На нарумяненные щеки
Тушь потечет с ресниц не раз…
…
Слез одиноких бриллианты —
Вот ваши лучшие друзья.
Кто еще может быть так жаден до успеха, с таким отчаянным упорством стремится укорениться в столице и завоевать себе «законное» место под солнцем, как не провинциалка? Однако с горькой иронией автор точно подмечает, что позднее, даже «заказав визитки и увековечив имена», «на дне души» таких воительниц «среди проталин/ Провинциальный снег лежит».
———————————
Горькая самоирония, иногда переходящая в сарказм, не мешают принимать героиню как человека, обладающего эмпатией и чувствительного к чужой боли. Автор не чуждается изображать жизнь без прикрас, трезво оценивая ее порой грубую реальность. Вот, например, стихотворение «Сегодня грустно и морозно…». В нем описывается женщина, едущая в троллейбусе с букетом мимозы, — казалось бы, типичный сюжет, дающий повод поговорить о весне, о счастье, о любви. Но автор обманывает ожидания читателя, лишает его иллюзии близкого тепла и счастья. Мимозу везут в «хрустящей корке целлофана», которая сравнивается с «холодной лягушачьей кожей». Конечно, еще есть надежда на то, что кожу сбросят и пред нами предстанет… Однако реальность другая:
А запах грозно и лениво
По лицам щупальцами шарил
И обновлял в часы прилива
Кровь в лабиринтах полушарий…
Троллейбус здесь уподоблен адской утробе, но ад этот до тошноты земной, однако к нему все, кроме героини, кажется, привыкли и приспособились и не замечают его «ругань, хрип и сопли». Какое же облегчение испытываешь, когда наконец «двери адовы разверзлись -/ И женщина с мимозой вышла».
———————
Любовь…
Хочется отдельно обратиться к этой теме, поскольку в книге Е. Жабинковской она, пожалуй, занимает одно из центральных мест.
На мой взгляд, сказать о любви новое слово поэту очень непросто, его всегда подстерегает опасность «запеть с чужого голоса» или скатиться на плоскость банальщины. Отрадно, что автору удается этого избежать благодаря не только щедрому дару «души и глагола» и по-своему уникальному «опыту сердца», но и той степени искренности (сознательно не употребляю слово «исповедальность», успевшее навязнуть на зубах), граничащей с беспощадностью к себе, к своим чувствам, не верить которым невозможно. Можно, наверное, любовные стихи автора назвать «романом в стихах», в котором раскрывается не просто драма женской души, что присуще, например, лирике А.Ахматовой, но и рисуется «поединок роковой» двух сердец, наглядно продемонстрированный Ф.Тютчевым в так называемом «денисьевском цикле».
В любовной лирике, на мой взгляд, героиня живет в двух мирах: один — сказочный, в котором «Герда любила Кая» и/или где «Господь… дал (ей)…/Очень хрупкую игрушку- /Настоящую любовь», и другой, противоположный первому, в котором, по признанью героини, «давно разучились любить». В этом страшном мире героине кажется все фальшивым («Ревновать без любви…»):
Убегай поскорей из семейного нашего ада-
Мы с тобою друг друга
давно разучились любить.
Медлишь? Просишь прощенья?
Да ты пожалел меня, что ли?
За фальшивые слезы,
за жалкий измученный вид…
Ревность — это всего лишь
фантомные боли, не боле.
Ведь любовь удалили,
что ж так нестерпимо болит?..
Этот пятистопный анапест так и просится, чтобы стихотворение положили на музыку… Чего не скажешь о «Научусь постепенно заново спать и есть…» Читаешь его и забываешь о признании героини в том, что она разучилась любить. Но суровый дольник, кажется, не дает шансов на счастливый исход:
Ты, Господь, подарил мне такую любовь,
Коей я не стою,- должно быть, недоглядел.
Потерять ее- это невыносимый страх.
Вне любимого мне не хочется больше жить.
Боже, стать бы глиной
в мудрых Твоих руках,
Чтобы Ты меня ребром в его грудь вложил!
Образ Творца, в чьих руках судьба героини, задает смысловую вертикаль, соединяющую божественное и земное, и подчеркивает их тождество.
А заключительные строки («Отпускаю его, Господь, на волю Твою!»), мне думается, звучат совсем по-пушкински: «Я вас любил так искренно, так нежно,/ как дай вам бог любимой быть другим». Когда любишь, кажется, небеса сходят на землю и преображают душевный и вещный мир, однако любовь земная, по мнению автора, «только слабый отсвет любви Небес».
С точки зрения образности и семантических средств ее воплощения, интересно стихотворение «Плачь, он любит тебя!»
Приведу его полностью.
Плачь, он любит тебя!
Все заслонки души
Открывай, чтобы вылилась горькая влага…
О бесплодных надеждах ее напиши —
Эту исповедь выдержит только бумага.
Сколько было печалей, предательств, обид,
Как годами копилось в душе недоверье…
Человек к человеку Икаром летит,
Но, не выдержав близости, плавятся перья.
Плачь, он любит тебя,
Значит, тоже готов
Опалить свое сердце движеньем ответным.
Словно в жерло печи, погрузиться в любовь
и узнать
то, что знать
не положено смертным!
Это стихотворение, подобно многим другим у автора, не разделено на строфы, такой композиционный прием с каждой строкой помогает повышать градус эмоционального напряжения, который в последних строках достигает своего апогея.
Начало в виде императива «плачь» и «открывай» сразу задает всему стихотворению высокую степень интенсивности чувства, жгучую потребность героини поделиться этим чувством с миром и одновременно освободить сердце от «горькой влаги». Сразу возникает противоположная ассоциация с тютчевским «Люблю грозу в начале мая», где вечно юная Геба «громокипящий кубок с неба,/ смеясь, на землю пролила».
Стихотворение в целом очень ассоциативно, и это заставляет читателя невольно останавливаться на прочитанном и переосмысливать его, соотнося со
своим литературным опытом. Например, мне слышится в нем и блоковское «Плачь, сердце, плачь…», воплощающее тревогу и душевные страдания, и лермонтовские мотивы бесплодности, близкие философии разочарования, и пушкинское «но человека человек/ послал к анчару властным взглядом». Конечно, я не могла не вспомнить и стихотворение Г.Иванова «Икар», в котором герой «к солнцу свой полет направил, /Но взор светила огневой…/крылья мощные расплавил». Все это так. Однако при всей широте литературной традиции, обращаясь к известному образу, Е.Жабинковская говорит о нем и свое слово. Солнце — это любовь, и приближение к светилу (у автора это еще и погружение в него, «словно в жерло печи»!), грозит Икарам, в данном случае и героине, и ее возлюбленному, гибелью, поскольку он любит ее и, следовательно, тоже «готов опалить свое сердце движеньем ответным».
Обратившись к общеизвестному трагическому образу Икара, автор сумела выразить свой, индивидуальный, взгляд на любовь как чувство, «что знать не положено смертным!».
—————————
В книге «Пой, синица!» автор отдает дань уважения собратьям по перу — и ныне здравствующим, и ушедшим. «Посвящения» — так назван один из разделов. Перечислю их имена: Е.Полянская, Е.Евсеева, Е. Кульбуш, М.Корж, Е.Бачурин, А.Машевский, М.Абрамов, А.Ахматов, И.Сурков, З.Эзрохи, В.Ширали, Г.Григорьев, О.Охапкин, Т.Сергеева-Абрамова, И.Лапшин, О.Гельфонт, И.Важинская. Стихи жанрово различаются, но чувствуется, что в каждом оставлена часть души, на каждом отпечаток свежей мысли и светлого чувства.
—————-
И наконец, еще два стихотворения: «Говорят, для счастья нужно немного…», вошедшее в раздел «Автопортрет», и «Падалица» — представленное в заключительном разделе «Пой, синица!». Именно они открыли для меня Елену Жабинковскую как настоящего поэта и человека, близкого мне по духу. Вот первое стихотворение.
Говорят, для счастья нужно немного —
Ну а мне подавно совсем немножко:
Солнца луч, заброшенная дорога
И цветущий куст полевого горошка.
А из звуков всех — тишина нужна мне,
А из всех голосов — только птичье пенье,
А из всех друзей — лишь вода и камни,
А из всех добродетелей — лишь терпенье.
Что такое человек? Это система ценностей. Что такое поэт? Это система ценностей, пропущенная через призму чувств и прошедшая проверку Словом.
Хотелось бы, говоря о хорошем поэте, сказать, что он и хороший человек. Но что такое хороший человек? Считаю, что прежде всего это добрый человек. Следуя данной логике, можно сделать вывод, что хорошая поэзия — это прежде всего поэзия добрая или поэзия добра. Нельзя здесь не вспомнить пушкинское:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал…
Поэзия Е.Жабинковской пробуждает во мне добрые чувства, следовательно, это настоящая поэзия.
Что привлекло меня в этом стихотворении? Прежде всего простота и та доверительная интонация, которая встречается лишь в непринужденном разговоре. Стихотворение раскрывает душевный мир героини, это мир гармонии. В нем есть все для того, чтобы природный человек почувствовал себя счастливым: «тишина», «солнца луч», «заброшенная дорога», «куст полевого горошка», «птичье пенье»… Однако нет человека. Можно ли из этого сделать вывод, что героиня одинока? Нет, ведь она утверждает, что счастлива. Она не чувствует одиночества, потому что все вокруг для нее — живое, даже вода и камни…
Да, я почти поверила, что героиня счастлива… Но вот последняя строка… Она, эта строка, заронила сомнение. Я перечитала стихотворение еще раз, и еще…
И мне вдруг вспомнилась моя мама, прожившая трудную военную и послевоенную трудовую жизнь в деревне. Незадолго до ее ухода, ослепшей, я задала ей вопрос: что в этой жизни главное? Мама ненадолго задумалась и ответила: «Терпение, доченька, терпение…»
… Для каждого поэта образ матери особенно дорог. Е.Жабинковская нарисовала его в стихотворении «Падалица». Не стану цитировать полностью, приведу лишь две строфы, в которых автору точно и афористично удалось выразить народную мудрость и передать светлую печаль и неизбывную дочернюю любовь:
Яблоко нельзя срывать до срока,
Пусть на ветках повисят подоле.
Ты боишься — будешь одинока,
Мать боится — принесешь в подоле.
——
Кто больное сердце успокоит,
Заслонивши от людского срама,
И от гнева отчего укроет?
Помни — только мама, только мама.
———
Отрадно сознавать, что среди современных поэтов есть те, кто способен вызвать у тебя восхищение и удивление от узнавания души родной: природной, свободной, открытой, любящей, страдающей, готовой откликнуться на зов, способной к сопереживанию. Прочитав книгу «Пой, синица!», я убедилась, что таким поэтом является и Елена Жабинковская.
Татьяна Титова,
поэт, член Союза писателей России