Есть реальность, существующая помимо нашего к ней отношения: на 200 с лишним государств приходится 5000 этносов и свыше 100 конфликтов с признаками острого национально-религиозного, а значит и политического противостояния. Впрочем, эта статистика не охватывает огромные пространства, чтобы не сказать континенты: что мы знаем о межплеменных войнах фуала и малинке в Гвинее? Более 70 из условных 100 конфликтов насчитывают многовековую историю и обнаруживают способность затухать, обостряться, мимикрировать в иные, ещё менее изученные формы, например, в «архаические» – сословно-племенные, более «современные» – межэлитные или – проявившие себя с недавних пор – «насильно умиротворенные».
Из тех же условных 100 конфликтов – опять-таки – порядка 70 хотя бы одной стороной противостояния имеют непосредственное отношение к Востоку. Видимо, поэтому в Китае, по крайней мере, публичнее, чем на Западе, размышляют о войне и мире. Оттолкнёмся от двух афоризмов. Первый: «Есть Запад, есть Восток. И вместе им не сойтись». Второй – не только игриво рифмованный, но политически более заострённый: «Посмотри на Восток новый день настаёт. /Запад смотрит упорно затылком вперёд».
Конспективно пройдёмся по китайским, частично иранским и англоязычным индийским источникам. Не потому, что мы игнорируем западные оценки. Но смена приоритетов в главной стране Запада через каждые четыре года или восемь лет ограничивает евроатлантическую догматику мало конкретными постулатами, типа: «обеспечение международной безопасности возможно лишь при верховенстве права и приверженности демократическим ценностям».
Сделаем оговорку: большинство исходных материалов датируются 2025 годом. Правда, практически все они относятся к периоду после 12-дневной ближневосточной войны летом прошлого года. Заметим, что большинство констатаций-гипотез сформулированы осторожно с преимущественным обращением к злободневным проблемам той или иной страны. Тем не менее отношения между более консолидированным Западом и пока скорее разрозненным Востоком характеризуются как всё более взаимонеприемлемые.
Мы опустили многочисленные, на наш взгляд, излишне схоластические суждения, типа «ни одна из стран не может обойтись без небесного благословения». Или «многовекторная война имеет и плюсы, и минусы». Но неоднократно прописанная рекомендация Западу «выйти из политических комнат с кривыми зеркалами», на наш взгляд, актуальна. Предлагаемая ниже «трёхмерность» многих тезисов, конечно же, грешит упрощением. Как и отказ учитывать не вполне вписывающийся в анализ фактор глобальной информатизации. Признаем и несогласие некоторых экспертов с нашей трактовкой отдельных тезисов. То, что вы прочтёте, приведено в варианте выводов из оценки с минимумом публицистики.
Итак. Сопоставимые шансы на возникновение масштабной войны связывают с тремя регионами:
во-первых, с Ближним Востоком в неопределённо расширенном составе, но с очевидным участием Израиля. Сегодняшний расклад сил – временный. Для Китая болевая точка – угроза стратегическому проекту «один пояс – один путь». А он имеет «политически примерное для всего мира» значение. Этот прогноз датируется серединой прошедшего февраля;
во-вторых, с Индией и Пакистаном при спровоцированном извне участии Китая. Он не столько на стороне мусульман, сколько заинтересован отдалить себя от такой войны. К этому Китай будет стремиться любыми способами. Это контекстуально не исключает проведение им «миротворческих операций»;
в-третьих, с Китаем и Тайванем при внешнем провоцировании последнего и с сопутствующим перекрытием Малаккского пролива. Для Китая он важнее Ормузского, хотя от 70 процентов китайских грузов перевозится через тот и другой.
Не исключена накладка одних конфликтов на другие с их непредсказуемой эскалацией. Например, столкновение Северной и Южной Кореи на фоне конфликта вокруг Тайваня. Масштаб каждого из конфликтов зависит от союзников с каждой стороны. «Точечный» вопрос: на чьей стороне выступят Япония и Турция, которые имеют собственные планы и рвутся из непривычных для своего статуса ограничений? Быстро растущие экономически и демографически Индонезия, Малайзия и Филиппины стремятся остаться вне формальных обязательств союзнического характера в отношениях с Китаем и США как ключевыми антагонистами в приближающемся конфликте, и пока им это в целом удается. Столь же непредсказуема роль Африки: кто на чьей стороне может выступить, ясности нет. Как и нет понимания, как на современной войне может сказаться присущий многим странам Африки трайбализм, преобладающий над политикой.
Европа так или иначе воспринимается более предсказуемой. В ней исходят из первичности задач. Главная из них – добиться истощения Российской Федерации как ключевого континентального противника с последующим предъявлением ему ультиматума. Но здесь главный вопрос: как при этом первым не истощить себя?
* * *
С начала войны США и Израиля с Ираном мир вступил в фазу кардинального передела. Существо конфликта состоит в противостоянии двух начал: претензии на глобальное лидерство (США) и стремлении идти своим путём (Иран). Конфликт не стал молниеносной войной, а приобрёл невыгодный для США и Израиля затяжной характер, стратегически выгодный Ирану. Ресурс США состоит в зависимости от них большинства стран. В пользу Ирана – реализуемый ими постулат «на своей земле бьются до конца», плюс сугубо восточная максима: «Чем сильнее давление, тем жёстче ответная месть». Показательно изначально казавшееся спорным суждение иранцев, относящееся к декабрю 2025 года: «военный успех не принесёт победу». Ясность на перспективу внесут ноябрьские выборы в Конгресс США.
В марте 2026 года китайцы высказались более конкретно:
- Ближневосточная «длинная» война будет затухать и обостряться в значительной мере из-за сиюминутных (букв. спорадических) интересов Израиля, устойчиво влияющего на позицию Вашингтона. Сдерживающие американцев факторы – финансовые, а также уязвимость (или даже бессмысленность) региональных военных объектов США.
- Впервые конфликт столь явственно «разделён» на два «пласта»: военно-полевой и пропагандистский. В политическом итоге они друг друга скорее запутывают.
- Возрастает военно-политическое значение «фоновых способов ведения войны». Имеются в виду диверсии, теракты, «морской разбой вне зоны боевых действий» (пиратство).
Фактор Китая. Отношение Пекина как коллективного «третьего мира» к Западу и Востоку сводится к формуле: «вкладывать в нас можно и нужно, зарабатывать на этом – само собой, но политически на нас давить – не дадим». Существенна разница подходов: сделка – на Западе предполагает получение прибыли. На Востоке Правда (или моральная победа) важнее прибыли. При этом материальный фактор противостоит абстрактным для многих восточных стран так называемым демократическим ценностям.
Китайцы ведут себя осторожно. Они не ищут конфликта с американцами, но в целом дают понять, что, скажем, позиция России по Украине им, как минимум, понятна. Китайцы сильно уязвлены американским коварством. Дело в том, что ещё со времён президентства Клинтона китайцев убеждали, что вопрос с Тайванем постепенно будет мирно решён в пользу Пекина. Как с Гонконгом. Китайцы уже стали к этому привыкать, но потом сначала Обама и Трамп, потом Байден и снова Трамп отыграли назад – в смысле «существуют два Китая, и один из них (Тайвань) – важный союзник США». С этого начался новый курс Китая в отношении Америки и коллективного Запада. У китайцев вообще очень сложные отношения к любым договорам. Договор они признают только в случае его, по их мнению, справедливости. Если объединение «двух Китаев» справедливо, то это важнее приверженности тому или иному параграфу, тем более просто обещаниям. Это чисто китайская специфика и расхождения с американской позицией здесь очень существенные.
Украина – на развилке. Ей придётся выбирать одно из трёх:
1) продолжить войну или её завершить. Вопрос – насколько Киев сможет договориться со своими кураторами в Лондоне, Брюсселе и в Берлине? И на какие доступные к немедленному использованию ресурсы эти кураторы будут опираться?;
2) чью сторону занять – Европы или США, если их взгляды разойдутся? При том, что потенциал Европы недостаточен для победы Украины, а у США скорее всего появятся другие приоритеты. Что при этом может означать то же вступление Киева в НАТО, из-за приближения которого к России и началась война?;
3) определиться со своими перспективным (послевоенными) потребностями и решить насколько им стратегически мешает или помогает Россия? Дотация Европы в размере 90 миллиардов евро обращена на продолжение войны, но не на дальнейшее развитие Украины.
* * *
Большой конфликт приближают следующие факторы:
— межцивилизационный раскол, зреющий между носителями прозападных воззрений и приверженцами иных, часто внутренне противоречивых концепций;
— опыт предыдущих «больших войн» забыт, западная элита мельчает (по Тодду – главное – система, а не лидеры). Тем временем пиар подменяет дипломатию на грани парадокса: «потенциальная победа компенсирует любые издержки» (какая – какие?);
— Россия не помещается ни в западную ни в традиционную восточную парадигму. Поэтому ей трудно найти союзников. Это провоцирует и обнадёживает её противников.
То, что оставляет надежду на сохранение мира:
— осознание Западом того, что непосредственным или подспудным победителем в любом сколько-нибудь прогнозируемом конфликте может стать Китай с опорой на попутчиков. Среди них Россия, исламский мир и возможно Африка. В конце концов Европа и другие страны на горячей стадии конфликта будут занимать позицию стороннего наблюдателя, а впоследствии примкнут к победителям;
— убывающая, но сохраняющаяся боязнь применения ядерного оружия: ход конфликта не только ведёт к поражению конкретных противников, но таит в себе угрозу экзистенциального характера для суверенитета ядерных держав. Это относится не только к потенциальным активным участникам конфликта, но и ко всему Человечеству;
— главенствующий при принятии решения о переводе конфликта в открытую вооружённую фазу ресурсный, прежде всего, энергетический фактор. Его объективизация редко удовлетворяет военно-политические потребности. Так, отсрочка в Брюсселе плана полного отказа от российского газа рассматривается в смысле мирного обнадёживания.
Подсказанные нам выводы:
1) возрастает роль ядерного оружия, тем более, что представления о том, что его применение невозможно, уходят в прошлое;
2) необходима критическая оценка потенциала партнёров, прежде всего, в рамках БРИКС/ШОС. Актуализируется более тесный, обоюдно прагматичный союз Москвы с Пекином;
3) нужно обратить пока недооцениваемое внимание на безопасность ключевых объектов и лиц. В поле зрения (китайцы это знают по своему опыту) должна находиться, так называемая, «пятая колонна»: в «февральском» Иране она сыграла ключевую роль. Без неё противник не смог бы одномоментно уничтожить до 50 высших должностных лиц страны.
Что советуют нам:
1) Наиболее достижимая Россией перспектива – закончить СВО с опорой на Анкоридж. То есть, через международное признание Крыма и ЛДНР территорией РФ, снятие с России санкций и демилитаризацию Украины. Это минимум того, что позволяет избежать эскалации.
2) Объединение усилий стран-прагматиков с упором на экономическую заинтересованность в этом многочисленных других. Первостепенная, как считают китайцы, задача Москвы – установление контроля над Чёрным морем с участием Турции – к ней у китайцев скорее комплементарное отношение.
3) Усиление гуманитарного начала. Противостояние когнитивной агрессии – «пока 60 процентов украинцев говорят по-русски». Это тем более актуально, что потомок Бандеры, проживающий в США, предлагает повторить эффект Бучи.
* * *
PS: учтённый нами мартовский материал на военном сайте КНР «Байдэ байкэ» (это можно перевести как «Научные записки») заканчивается поздравлением с китайским Новым годом и мусульманским наврузом. Симптоматично, однако…