12 февраля 2026 состоялось заседание Секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России, посвященное новой книге эссе и очерков Алексея Ахматова «Склад ума». Проблематики книги широка – от спорных мест в интерпретации Библии до этики писательского труда. Заседание провёл секретарь Союза писателей России Роман Круглов, среди выступавших – члены Союза писателей России Евгений Антипов, Александр Акулов и другие. Участники обсуждения были солидарны в том, что бесспорное достоинство книги – декларируемая и явленная автором самостоятельность суждений на любые темы, независимость от популярных авторитетов.
Предлагаем Вашему вниманию две рецензии на книгу от участников Секции критики и литературоведения:
АЛЕКСАНДР ЧИСТОБАЕВ:
Ахмат – сила. Размышления об ахматовской книге эссе «Склад ума»
Книги хоть должны немного менять что-то в человеке.
Пусть даже ненадолго. Иначе зачем они?
Алексей Ахматов
«Склад ума» — закономерный итог аналитической, преподавательской и даже стихотворной деятельности А.Д. Ахматова, возможность заглянуть в лабораторию его мысли. Правда автор только открывает щёлочку, дабы мы подсмотрели, но не уяснили стержневых моментов диалектики ахматовской души. Хотя до того же Е.И. Антипова ему в этом смысле далеко: Евгений Игоревич выставляет объекты портретных эссе в амфитеатр обозрения, а сам остаётся в тени. Ахматов же выходит на авансцену анатомического театра, дабы начать препарировать Бродского и Окуджаву. Да и удивляться тут нечему: Ахматов – аналитик до мозга костей, неслучайно во вспомогательной дробной карте его гороскопа знак Дева ярко проявлен (хоть сам Алексей Дмитриевич – восходящие Весы). В виду данного фактора, в процессе чтения, я постоянно ощущал подспудное заочное соперничество Ахматова и Антипова. Или диалог? В том сила книги Ахматова. Ахмат – сила.
I.
Сначала меня покоробило отсутствие названий глав и главок в книге «Склад ума». Только – римские цифры, разделяющие объекты и субъекты описания. После 39 главы мозг отказался переводить римские «черты и резы» в арабские (они на самом деле индийские, а не арабские). Например, в книге Евгения Антипова практически с такой же жанровой направленностью («Почему убили Орфея?», 2015) все разделы не только пронумерованы, им даны иронические и серьёзные наименования, что настраивает на нужный лад. А сие не мало, согласитесь. У Алексея Дмитриевича ныряешь в неизвестность. Ибо можно было объединить, например, главы с 57 с. по 67 с. под общим именем Мандельштама? Дабы была возможность выбора: кого из объектов препарирования читать, а кого – проигнорировать. Вообще Мандельштам занимает непростительно много места в «Складе ума». По сравнению с коллегами. Возможно, Ахматов чует некое родство с ним. Возможно, потому что оба – восходящие Весы? Есть классовая солидарность, теперь с моей лёгкой руки – астрологическая солидарность.
С другой стороны, с другой стороны… в том есть некая изюминка, что ли. Ориентация на Вечное…Служба традиции. Бесперебойная чехарда цифр создаёт единый поток мысли. Не поток сознания. Поток, управляемый и регулируемый рукой кормщика. Алексей Дмитриевич – кормщик, безусловно, «подкармливал» нас… в том числе меня. Низкий сыновний поклон Вам. «Коза – моя мать…вскормила меня молоком», – обронил однажды Лев Гумилёв за каким-то праздничным столом… (из воспоминаний коллеги Льва Николаевича – Анатолия Ивановича Чистобаева, который не изъявил бурного желания со мной породниться).
Поток… поток, само содержание «Склада ума» задано векторно и однозначно. Неслучайно, по-видимому, начало и конец «книги заметок» композиционно контрастен, идёт, что называется, «на понижение». От Высокой темы Бога (С. 7) автор приходит к «обаятельному антропологу Дробышевскому» (С. 209). С одной стороны, мне понятен агностицизм автора (Ал. Дм. сам мне признавался, что агностик), с другой стороны, сие несказанно печалит меня как верующего. В-третьих, интерес к медийным персонам типа Дробышевского показателен, он и мы за ним стараемся раскопать своё Прошлое. В каком-то смысле Алексей Дмитриевич как раз сейчас на том уровне дистанции под названием Жизнь, когда надо обобщать, анализировать, приходить к синтезу… к итогам?
Тем не менее книга получилась пёстрая: политика, лирика, история, религия. Главы литературоведческого характера чередуются с портретными зарисовками (как, например, портретные эскизы Льва Толстого, С. 30). В качестве жанрового аналога из современников приведу в пример того же Евгения Антипова, у которого, правда, портретные образы получились более выпуклыми. Может быть, потому что он художник в буквальном смысле. Но на фоне совершенно раздражающей личности под именем М.Ю. Лермонтов Алексей Дмитриевич сумел пробудить мой исследовательский интерес к путешествию по волнам литературы одной известной цитаты «Белеет парус».
С другой стороны, я уверен, что в 7 главе, посвящённой Александру Невскому, можно было и не акцентировать внимание на разных мощах в раке Покровителя нашего города. Почему? Потому что энергия молитв и вера в то, что те мощи действительно принадлежат Ему, делают данные кости сакральными априори. В противном случае мы, в том числе, автор, можем случайно пошатнуть веру читателя. А мы в ответе за тех, кого при(р)учили читать.
Вот и я, приручённый к чтению, воодушевлён следующей фразой «Склада ума»: «Александр Невский не поиграл ни одного сражения». Я аж вздрогнул в моменте, ибо она напомнила фразу, набившую оскомину «Наполеон не проиграл ни одного сражения». Здесь можно было вставить стих о великом князе – свой ахматовский или стих коллег, или порассуждать об этой фигуре в контексте литературы.
В контексте пассажа об Александре Невском вклиниваются авторские мысли о некоем противоречии в делах церковных: «Для меня же оно (противоречие) непреодолимо». Тут у меня проявляется встречный вопрос: Что мешает Алексею Дмитриевичу пропустить сквозь пальцы сие «противоречие»? Или, например, пойти на встречу Буддизму, Индуизму?
Так сказать, оттолкнуться от обратного.
Читаем далее: «Смотрю на батюшках в Порше и Мерседесах…». Священнослужители и Высокий уровень жизни – это нормальные здоровые синонимы. Священнослужители – это варна Брахманов, Они и должны жить Величественно, состоятельно. Им по статусу полагается. В индийской системе координат за финансы и религию отвечает один Бог – Гуру (Или Юпитер в адаптированном европейском варианте). Нет ничего зазорного – в Поршах и Мерседесах. В этом смысле Алексей Дмитриевич меня удивил, показалась общим местом критика института церкви.
Заставила задуматься фраза о писателях, уходящих из нашего зрительского горизонта в «архив 19 Века, отходящих в тень читательского внимания». Почему же? Я иногда перечитываю позднего Вяземского и Случевского. С другой стороны, мне понятна то ли боль, то ли констатация факта А.Д. Ахматова. Теряем кадры, так сказать.
Из кадров снова в центре внимания фигура Льва Толстого. Читая вполне здравые рассуждения Ахматова о графе, вспомнил статьи Евгения Антипова, в которых он разбил мечом и оралом автора «Войны и Мира». Нередко, кстати, встречаю негативное отношение Ведущего XL по отношению к. Тут я поддерживаю яростную позицию Антипова, но не сдержанную позицию Алексея Дмитриевича. В очередной раз убедился о диаметрально противоположных взглядах Евгения Игоревича и Алексея Дмитриевича. В том числе в вопросе большевиков и большевизма – видимо, сей вопрос они никогда не закроют.
Некоторые фразы из «Склада ума» могут пойти в народ: «Баба Егэ без соли доедает» (об образовании). Очаровательно, не правда ли? …В этом смысле метод Ахматова похож на твиттературу: цитаты автора можно публиковать в твиттере или телеграмме, как Трамп. Зачем, как Трамп? Чтобы колыхать общество, подписчиков. Зачем Алексею Дмитриевичу колыхать? Чтобы упредить удар, так сказать, показать, что он всё ещё в обойме.
Или вот остроумная фраза «Некрасов – это такой Евтушенко 19 столетия». Глубокомысленно. С одной стороны, на поверхности, с другой – спорно. Снова вспомнил про Антипова. На творческом вечере Юлии Медведевой Евгений Игоревич тоже критиковал Евтушенко. Снова сближение шахматных фигур Ахматова и Антипова.
Далее автор переходит к Куприну. Логично. Лев Толстой вообще владел вниманием автора «Олеси». Насчёт «Гамбринуса» и англомании, которую Ахматов узрел у Александра Ивановича… При всём справедливом негодовании не надо забывать о совершенно патриотичном шпионском детективе самого Куприна. Имею в виду «Штабс-капитана Рыбникова».
Так что дело не в возвеличивании Англии… Не об этом «Гамбринус», не об этом. Куприн – русский офицер, достойный мужчина, сражался за интересы Родины против немцев в ПМВ.
В пассаже о Набокове и Бунине можно было и сравнить их с современными иноагентами-эмигрантами. Не в пользу последних. Заслужили всё-таки. Предельно ясна неприязнь Ахматова к Набокову, но нечётко выражена – в плане мастерства или в плане идеологии: «Произведение какое-то картонное, искусственное» (С. 43). Дело в том, что Набоков, будучи гоголевоведом, упрекал Николая Васильевича в марионеточности, кукольности его персонажей. Вот, чувствую, какая претензия у Ахматова к автору «Приглашения на казнь». (Антипов, кстати, на афтепати студии издательства СТиХИ сказал мне, что напишет опровержение по поводу Набокова, станет его апологетом). Ахматов ведёт к тому, что Набоков не патриот. Дело же не в советофобии. Набоков же не русофоб, как утверждает Алексей Дмитриевич. У меня тоже большие вопросы к автору «Лолиты», больше нравственного или безнравственного характера.
А вот вопросы этики, поднятые Ахматовым через огромный цитируемый кусок Паустовского, порадовали (С. 45 – 46). Паустовский вообще с годами радует. Тем не менее я не согласен с Ахматовым насчёт того, что для Ирана некоторые традиции «больше не имеют смысла для выживания» (С. 46). Ещё как имеют! Вокруг Израиль и прочие враждебные Тегерану государства. Так что пусть персидские женщины несут вьюки и сумки. Не наши же дамы несут и ладно. Да пусть хоть горло перегрызут друг другу на Ближнем Востоке, хоть так Запад внимание перенесёт от постсоветского пространства.
Вообще в «Складе ума» политики непростительно много, но то личное дело автора и, собственно, сам расплывчатый жанр предполагает. В какой-то момент Алексей Дмитриевич указывает на предшественников эксплуатируемого им жанра или направления: Розанов, «Гранин, Крупин» и т.п. При том А.Д. упрекает Розанова в неглубоком исследовании, но ведь Розанов – по части лирики. «Опавшие листья» – то лирический дневник. У Ахматова – наоборот: «эпика». Не эпос, но «эпика», прошу заметить. Не думаю, что Розанов провинился в «отсутствии системы» (С. 51) изложения своих же взглядов. Ахматов упрекает Розанова в модном «нон-фикшене», но ведь и сам Алексей Дмитриевич целую книгу в данном направлении создал: «Нон-фикшн» (англ. non-fiction, дословно — «невымысел») — жанр нехудожественной литературы, в котором нет вымышленных событий или персонажей». Вряд ли Алексей Дмитриевич выдумал и Льва Толстого, и Чехова, и Ромэна Ролана. Рискну предположить, что такие лица существовали…
С другой стороны, забавно… получается: Ахматов – анти-Розанов нашего Времени. От этого исследовательский интерес к фигуре Алексея Дмитриевича не угасает.
С другой стороны, невольно поймал себя на мысли, что тоже рад пнуть за компанию с Ахматовым недалёкий ум Александра Блока (С. 52). Кто только не пинал Блока: тот же Иван Бунин называл его «глупым человеком» в «Окаянных днях» – произведение, которое так обильно цитирует Алексей Дмитриевич против самого же Бунина.
С другой стороны, если и Ахматов, и Бунин оба пинают Блока, то им надо на том сойтись, так сказать. Пойти на мировую.
И снова Блок…куда же без Сан Саныча. Говоря о нём, то есть о дисфункциональном супруге Менделеевой, и круге Северянина, Ахматов затрагивает вопрос лицедейства (назовём сие так) и перехода этических границ в быту и творчестве писателей 1894 – 1917: «Они действительно не жили обычной человеческой жизнью, они откровенно фиглярствовали! Во всяком случае, трудно представить, чтобы современным потам такое сошло с рук» (С. 52).
Ну почему же, Алексей Дмитриевич, вспомните, что вытворяли ваши и наши знакомые в недалёком и далёком Прошлом.
Вышел К`уллэ из тумана,
вынул ножик из кармана…
Или вот такая пикантная, но не менее отвратительная вещь, которую мне после недавнего заседания XL (тень Е.И. Антипова нас не покидает, не так ли?) поведал Саша Либуркин про одного жирного усатого писателя-иноагента[1], который «потрахивал 14-15 летних девушек», когда работал учителем. И что же? Сошло с рук… Так что, Алексей Дмитриевич, все сии Бальмонты, раскидывающие фиалки по лужам Петербурга, или Андреи Белые, разгуливающие в костюме домино, или вожди футуризма, тоже разгуливающие, но уже по столу в присутствии министра иностранных дел (по воспоминаниям Бунина, который тоже нас сегодня не оставляет, Алексей Дмитриевич), – все они только цветочки.
Продолжая тему назначения поэта и поэзии, Ахматов дарует нам хлёсткие крылатые выражения: «Поэтов в XXI веке перестали баловать… Теперь поэт в России меньше, чем клиент…» (С.55). Точно, чётко, что сказать… Когда-то мы на пару с Евтушенко (которого Ахматов на пару с Антиповым недолюбливают) наваяли такие строки:
Поэт в России меньше, чем поэт:
презренной прозе делает…..
На самом деле я прекрасно понимаю Алексея Дмитриевича. Он бьёт в ядрышко, стреляет в зрачок проблемы: «Кто-нибудь, кроме кровавых коммунистов, ещё так интересовался поэзией? И будет ли? (С. 56).
С другой стороны, Министр иностранных дел Серей Викторович Лавров пишет недурственные стихи. На лирику его помощницы Марии Захаровой музыку создают. При патронаже Маргариты Симоньян издана серия «Поэзия русской весны»…
II. Апогей
Своеобразным апогеем всей книги (для меня) стала L глава – по факту, раздел состоит из библиографии изданий Есенина. Ахматов просто перечисляет советские публикации самого алкогольного поэта России (хотя за сей статус поборолся бы Высоцкий с вагоном и маленькой тележкой поэтов). По-моему, удачный ход. Постмодернизм после постмодернизма. Только так могу к этому относиться. Есть здесь что-то ахматовское. Вызов, что ли? Облагородил ли автор «Склада ума» человека, которого в образе Куколки в романе «Шутка мецената» вывел Аркадий Аверченко? Мне показалось, что это насмешливый приговор. Как у Набокова в «Приглашении на казнь».
Вообще мне до сих пор странны и нелицеприятны упоминания вертлявого Есенина и его дружка Мариенгофа в медийной тусовке, особенно в московском кругу самого важного прозаика современности: их берут на щит, их славят. Судя по всему, Мариенгоф был ничтожеством, для которого не было ничего Святого. Надеюсь, никто не забудет факт сжигания Иконы ими обоими. После данного преступления надо всё их творчество огню предать. Кстати, насчёт книгосжигания. Меня умилил пост в телеграмме Дмитрия Артиса, где он заключил, что уничтожение книг надо приравнивать к убийству человеку. Основной «труд» самого известного австрийского художника (1889 – 1945) тоже сжигать нельзя, Дмитрий Юрьевич??? …
Кстати, о котельных Ахматов упоминает на С. 187. Интересно, сжигал ли он чужие книги?
Есть что-то в этом – в перечислении, в самом приёме каталогизации, – нечто постмодернистское. Дерзость! «В этом есть дерзость!» – любимая присказка Саши Либуркина. Да и в том, что Ахматов определяет Жданова НЕ резонансным поэтом, а преподавателя Барнаульского университета, утверждающего, что Жданов – классик, автор нарекает «профаном» (С. 141). Горит удаль. В таких моментах Алексей Дмитриевич снова молод, снова на коне. Позабавила следующая фраза не только содержанием, но и афористичностью, пикантностью (пикантные моменты наш брат любит): «Что он о себе оставит – нож в заднице от собутыльника» (С. 141). Вообще сия история уже пошла в народ, в следующее поколение писателей, так юный поэт Никита Гофман обсмеял в разговоре со мной (я не обсмеивал) тему «поножопщины» на совещании молодых литераторов в Химках (2025).
С другой стороны, я не согласен с оценкой Ахматова поэзии Виктора Куллэ.
С другой стороны, меня заинтриговало сие ахматовское определение: «Классик – это не просто хороший поэт. Это резонансный поэт, чьи произведения читают несколько поколений» (С. 141). А ведь он прав!
С другой стороны, Эмили Дикинсон не резонансный поэт, а её читают. Случевский из той же обоймы незаметных лиц, но его читают. Они были чудаками. Хлебников из той же породы. Илья Кормильцев, которого Ахматов называет «фриком» (С. 149) из той же оперы. Следовательно, надо стать чудаком. Как Мариэтта Чудакова.
III. В заключение
Книга А.Д. Ахматова – всеохватна, то есть стремится объять необъятную русскую литературу. Честную, но беспощадную, как сам Алексей Дмитриевич. Притом автор работает точечно. Хотя послевкусие складывается удовлетворительным и не удовлетворительным одновременно. В том её читабельность. Как будто ты переварил русскую культуру. Или попытался. Мы знаем Алексея Дмитриевича как лирика («Самый талантливый в своей категории поэтов», – как сказала Юлия Медведева. Не будем уточнять, что за категория, иначе другие обидятся). Теперь узнали в качестве «эпика».
С другой стороны, где-то автор повторяется и предельно дублирует себя (про Бродского и вьетнамцев в разных главах, про большевиков и большевизм на протяжении нескольких глав), в другом месте автор напутал, кто дал пощёчину – Толстой или Мандельштам, а кто был пострадавшей стороной? Ближайшая аналогия: Жданов – Куллэ. Вспоминается социальный комментарий Хармса: «Этой лопатой Константин Федин съездил Ольге Форш по морде». Кстати, если Пушкин – наше всё, то Хармс – наше другое.
С другой стороны, стиль изложения «Склада ума» весьма прост.
С другой стороны, книга рассчитана на обширную аудиторию. Зачем здесь изящный слог?
С другой стороны, совершенно повергла в негодование фраза, что в Раю нет юмора, а Бог якобы не острит (С. 146). Кришна любит шутки, Он очень весёлый Бог, здесь автор не в материале.
Есть ли среди рационально выверенного содержания место трогательным моментам? Есть, конечно. Вот Ахматов нежно говорит об Алле Демидовой: «Удивительная актриса, умница, ласточка…» (С. 150). Подписываюсь!
С другой стороны, от трогательных ламповых моментов Ахматова кидает на противоположный берег. Так, обескураживают апологетические пассажи о Гайдаре и его делах в Хакасии. Сложно комментировать ввиду того, что я уроженец Абакана. Хакасские старожилы хранят память о «геройстве» Голикова.
С другой стороны, поддерживаю Алексея Дмитриевича по поводу неприятия «Ляписа Трубецкого», Кикабидзе, – все эти представители отколовшихся кусков Империи должны знать своё место. Ахматов – гражданин. Тем не менее надо ли уделять внимание актёру «Мимино»? Через сто лет о нём будут вспоминать только узкие грузинские специалисты. Если, конечно, Грузия останется как государство. Ибо недалёк занавес для представления на сцене данной страны.
Под занавес автор уходит в уныние и печаль в размышлениях о смысле жизни. Смысл жизни состоит в физической и моральной помощи дальнему и ближнему, Алексей Дмитриевич. Собственно, Вы всем нам помогаете. Значит, смысл в Вашей жизни уже есть.
[1] Кстати, Галина Илюхина рассказывала забавные истории о жирном усатом иноагенте: как тот её тазик борща съел, и т.п.
Геннадий Муриков
АЛЕКСЕЙ АХМАТОВ: ПОЭЗИЯ И ПРОЗА.
«Склад ума» (СПб, ООО «Поэзия ру», 2026, 216 стр.).
Имя А. Ахматова давно известно среди любителей поэзии, поэтического новаторства, которое вместе с тем сопряжено с традициями, прежде всего, обэриутов. Я убеждён, что автор – прямой наследник обэриутов. Многие стихи Ахматова могли бы быть написаны буквально Заболоцким или Введенским:
Как буфер между новостройкой
И лесом, что вдали встаёт,
Простерлась широко помойка
И жизнью сказочной живет.
Отходы дышат полной грудью,
Контейнеры не портят вид.
Комар несет бидончик с кровью,
Не зная ничего про СПИД. (…)
Темнеет небо, словно палех,
В разводах тёмно-красных туч.
И чайки в стоптанных сандалях
Вразвалку ходят между куч.
Любитель поэзии сразу вспомнит Олейникова:
Маленькая рыбка, жареный карась,
Где ваша улыбка, что цвела вчерась.
Или «Свадьбу» Заболоцкого:
Над нею проклинает детство
Цыпленок, синий от мытья.
Он глазки детские закрыл,
Наморщил разноцветный лобик
И тельце сонное сложил
В фаянсовый столовый гробик.
Дело в том, что современная поэзия, на мой взгляд, не может быть набором абсурдных звукосочетаний и наполовину бессмысленных высказываний, наподобие прежних футуристов и некоторых современных авангардистов. Стихи А.А. – это не игра слов и звуков, а игра смыслов, причём отчасти и сатира.
Но почти никто из представителей существующих (пока ещё) в поэзии авторов почему-то не выступал в жанре не то чтобы литературной критики, а даже публицистики, и тем более философии. То ли умишка не хватает, то ли они настолько упоены своими «дыр бур щыл-ами», что и сказать ничего не могут. И вот такой поэт, преодолевший жанр поэзии, нашёлся – АЛЕКСЕЙ АХМАТОВ. Свою новую книгу, состоящую из ряда небольших заметок, посвящённых вопросам литературы, а отчасти и политики, он так и назвал по-простецки: «Склад ума» в обоих смыслах этого слова, то есть и склад чего-то (вроде ящиков), а с другой стороны – особенность ума, так сказать уважения, склад мыслей. На обложке изображён сам Ахматов, нагруженный многочисленными книгами, среди которых наряду с Пушкиным и Лермонтовым, Маяковский, Вознесенский, Соснора, Георгий Иванов и Мандельштам, Горбовский, Толстой и др.. Судя потому, что в этом «складе ума», нет ни одного классика марксизма-ленинизма, равно как и так называемых крестьянских поэтов – Есенина, Клюева и др. – можно сразу догадаться, даже не раскрывая книгу, куда клонит наш автор. Ахматов как «теоретик», конечно слабоват. Ещё раз отмечу, что его поэтические предшественники – обэриуты – никогда не выступали с теоретическими программами. Может быть, у них что-то вертелось на языке, но судьба распорядилась иначе: Введенский был расстрелян, Заболоцкий отсидел срок в лагере, Хармс умер в тюрьме «Кресты» в Ленинграде. Для размышлений А.А. наступило другое время. Он совершенно спокойно пишет: «Из русской реальности наша литература не отразила почти ничего… Мимо настоящей русской жизни русская литература прошла совсем стороной» (стр. 37).
Да полноте, Алексей Дмитриевич! Неужели Пушкин, Толстой, Достоевский только и делали, что «проходили стороной» от русской жизни? Но оказывается, по А.А., что настоящее понимание этой самой «русской жизни» и действительности принёс только Ленин.
Как ни странно, некоторые советские поэты думали совершенно противоположно. Например, Анна Ахматова (ссылка из этой же книги): « Я вообще не знаю страны, в которой бы больше любили бы стихи, чем наша, и больше нуждались бы в них, чем у нас» «стр. 56). Вспомним некоторые стихи Анны Ахматовой.
Это было, когда улыбался
Только мёртвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском качался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осуждённых полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звёзды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами чёрных марусь.
О Гумилёве автор пишет, что он, «несмотря на героическую судьбу, всё-таки позёр. Где-то не хватает чувства меры, где-то не достаёт взгляда на себя со стороны» (стр.77). Может быть, с точки зрения А.А. чего-то и «не достаёт», а нам думается, что, по русскому выражению – не в бровь, а в глаз, – стихотворение Гумилёва «Рабочий» , 1916 г.:
Он стоит пред раскалённым горном,
Невысокий старый человек.
Взгляд спокойный кажется покорным
От миганья красноватых век. (…)
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою, вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе светло-серой
Невысокий старый человек.
Уж куда точнее относительно «взгляда на себя».
Когда А.А. рассуждает об исторических корнях и мотивах русской поэзии, да и вообще литературы, часто удивляет его некоторая наивность, а подчас какой-то детский взгляд на историю нашей страны. Ему будто бы кажется, что тему будущего стихотворения нужно обязательно ощутить, потрогать руками. Категорически отвергая поэзию Георгия Иванова, он, например, пишет: «Сколько звериного отторжения. Поношения Молотова, Сталина, Берии… Людей, которых он ни в каком виде и близко знать не мог» (стр. 85). Автор, видимо подразумевает стихотворение Г. Иванова «На смерть Сталина»:
И вот лежит на пышном пьедестале
Меж красных звёзд, в сияющем гробу,
«Великий из великих» — Оська Сталин,
Всех цезарей превозойдя судьбу.
И перед ним в почётном карауле,
Стоят народа меньшие «отцы»,
Те, что страну в бараний рог согнули, —
Ещё вожди, но тоже мертвецы.
Какие отвратительные рожи,
Кривые рты, нескладные тела:
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола…
В безмолвии у Сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо морща некрещёный лоб, —
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого «вождя», — проклятый гроб.
Ну, допустим, Г. Иванов не видел лично ни Молотова, ни Сталина… А разве сам автор был лично знаком с Юлием Цезарем, Наполеоном или Петром I? Неужто следует запретить стихи на исторические темы, а писать только о своих жёнах и любовницах? Или, например, о неких подвигах существующей власти.
Но для автора суть вопроса оказывается несколько в ином: А. Ахматов глубоко убеждён в том, что так называемая «советская власть» открыла для народа так называемый «социальный лифт»: будто бы со времён Ленина и Сталина народу разрешено было подняться вверх в социальном смысле. Рабочие и колхозники будто бы получили возможность не только учиться, но и стать профессорами и академиками. Отчасти это так и было. Например, после того, как основная часть профессуры и академиков либо были высланы за рубеж, либо посажены в лагеря и тюрьмы, был организован так называемый «Институт красной профессуры», где готовились кадры преподавателей во вновь организованных вузах. Срок обучения новоявленных профессоров был небольшим – три года, на уровне более поздних ПТУ советского времени. Многие «красные профессора», не имели учёных степеней и званий, но, тем не менее, руководили институтами, издавали академические пособия и др. (Ожегов и якобы его Словарь, который живёт и сейчас).
Вспомним почти афористические слова В.И. Ленина: «Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата.
Удивляют ещё некоторые замечания автора: он терпеть не может Василия Белова, Виктора Астафьева, Владимира Солоухина, которые якобы неправильно изображали русскую жизнь. В этом списке состоит и Сергей Чупринин. В отношении последнего, автор, возможно и прав, поскольку тот в своём обширном издании (Чупринин С. И. «Новая Россия: мир литературы: энциклопедический словарь-справочник» в 2 т. – М. : Вагриус, 2003) почему-то не упомянул не только А.Д. Ахматова, но и вообще почти никого из петербургских поэтов, уделив много страниц третьестепенным провинциальным авторам, порой публиковавшимся в руководимом им журнале «Знамя». Принципы отбора персоналий в этот словарь нам неизвестны. Вот этот факт А.А. точно и подметил.
В заключение следует сказать, что всё-таки «склад ума» поэта не совсем адекватен «складу ума» автора в роли критика-эссеиста. В своё время некто писал: «Лета шалунью рифму гонят. Лета к суровой прозе клонят». Полагаю, что он был прав, но Алексей Ахматов, думаю, ещё достаточно молод, чтобы во всей полноте воплотить эту мысль. До «суровой» прозы, а тем более критики, ему ещё далековато. Поэт всё-таки остаётся поэтом.
Санкт-Петербург декабрь 2025 года
