…Весь – откровенность, весь – признанья медь
И зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
Бегут густые хмурые морщинки.
Вот таким величественным, с морщинками, вошел Иосиф В. Сталин в душу и в творчество Мандельштама.
Он свесился с трибуны, как с горы.
Бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта отца речей упрямых,
Лепное, сложное крутое веко – знать,
Работает из миллиона рамок.
Однако, посветив густой бровью, Сталин сам указал Мандельштаму стрелкой – аккурат, на Дальний Восток. Впрочем, Дальний Восток был не сразу, отношения двух гениев имели определенную эволюцию.
Однажды, написав свой знаменитый – диссидентский! – стих про горца, Мандельштам стал с выражением читать этого «Горца» везде и всем. Почитал. Арестовали. «Кто посмел арестовать Мандельштама?» написал на докладной Сталин. После того, как онемевший в телефоне Пастернак собрата не защитил, Мандельштаму дали бумагу и попросили составить список слушателей. Попросили «стрелкой указать» тех, кто реагировал как-то особенно. Тоже арестовали. Особо опасным слушателем оказался юный Лев Гумилев (спасибо, Осип Эмилиевич). От самых радикальных последствий Гумилева спасла резолюция Сталина «освободить и доложить». И хотя «Горца» принято считать роковым произведением О.Мандельштама, как раз тогда, в 1934 году, все более-менее обошлось.
А именно.
После ареста Мандельштама выслали в Приуралье, в Чердынь, что на Каме. Подумав, разрешили с женой. Еще подумав, разрешили выезжать куда угодно, и Мандельштам, лично ткнув пальчиком в Воронеж, перебирается в Воронеж. Проблем с билетами нет, зато есть какая-то бумажка от «самой влиятельной организации». Покупают билеты, на зависть остальным, в привилегированных кассах. Едут на пароходе, Осип в тишине читает Пушкина. В Воронеже Мандельштам выступает по радио, а ссыльные, общаясь с Мандельштамом, тщательно подбирают слова и, вообще, стараются говорить меньше. Чуток погодя, дабы оптимизировать процедуру поездок в Ленинград и Москву, Мандельштам переезжает в Калинин. Через год после рокового «Горца» у Мандельштама выступление в ленинградской Капелле. Чтобы восполнить творческую энергию, Мандельштам ездит по путевке на курорт.
Драматург Александр Гладков пишет в своем дневнике: «Мандельштам имел прямые контакты с Дзержинским, Бухариным, Гусевым. (Гусев С.И. в 1919 году возглавлял разведку – прим. Е.А.). Ему помогали Молотов, Киров, Енукидзе. Он имел персональную пенсию чуть ли не с 30-летнего возраста. Когда он ехал на Кавказ, туда звонили из ЦК и просили о нем позаботиться. Вернувшись, он ходил снова на прием…. Его посылали в привилегированные санатории и дома отдыха».
Тогда-то как-то сами собой и слагаются возвышенные строки, а строки слагаются в огромные стихотворения, в оду.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили.
Он рос в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его не Сталин – Джугашвили!
Сталина, похоже, эта высокая поэзия не восхищает. Его зоркий слух, не терпящий сурдинки, кажется, не на шутку оскорблен фонтанирующим пафосом. Все эти бегущие морщинки, светящиеся брови, могучие глаза со сложными веками, все эти узнавания отца и астматическая склонность «задыхаться, почуяв мира близость», умиления у Сталина не вызывают. И особенно раздражают ритмические сбои.
В общем, хочет Мандельштам благодарить холмы – пусть благодарит. Во Владивостоке у нас есть холмы, Лаврентий Палыч?
Строго говоря, поехал Мандельштам к холмам не после диссидентского «Горца», а четыре года спустя, после подобострастной «Оды».
Но еще за двадцать лет то того знаменитый Яков Блюмкин, имевший – хоть и левый эсер, – колоссальный вес в ленинском правительстве, был арестован после кремлевского банкета в связи с доносом (своевременной инициативой) Мандельштама. Мандельштам на том банкете пил мало, налегая на икру и пирожные, Блюмкин же выпил крепко, ну и достал кое-какие документы. Выделывался, говоря языком сегодняшним. А человек Блюмкин был не простой, и документы у него соответствующие. Кстати, расстрельные списки утверждал именно Блюмкин. В общем, на следующий день Феликс Эдмундович тряс руку Осипу Эмилиевичу со скупыми словами благодарности за проявленную бдительность. Арестовать-то Якова арестовали, но, к ужасу мандельштамову, отпустили. Ибо для революции Яков Блюмкин был фигурой знаменательной. Но конфликт с Блюмкиным не стал для Мандельштама роковым. Впоследствии даже произошла встреча суперагента с поэтом, но без последствий. Осип только побледнел, как лебедь, а Яков зло потрогал щетину на щеках и протянул руку уважения. Ведь не всегда Блюмкин с Мандельштамом враждовали: еще до конфликта Яков предлагал Осипу работу в одном учреждавшемся учреждении, которое, по словам Блюмкина, станет очень важным учреждением.
Говоря о беззащитности советских поэтов перед властью, уместно вспомнить один эпизодец из жизни самого беззащитного. Как-то брат Мандельштама набедокурил и был арестован. В самое страшное учреждение Осип пришел без особого страха с ходатайством, предлагал взять Женьку на поруки, под свою ответственность. Ему отказали. Вопрос, впрочем, был решен через пару дней, когда включился Бухарин, но любопытна сама формулировка, с которой Мандельштам получил первоначальный отказ: «Нам неудобно будет Вас арестовать, если Ваш брат совершит новое преступление».
А что тут неудобного – взять да арестовать. Все-таки НКВД.
Из воспоминаний Эммы Герштейн можно узнать о странных предложениях Осипа, от которых Эмма – подруга семьи – отказалась. А предлагал он ей участие в неких перформансах: изображая ужас, она выбегает на улицу с криком «НКВД мучает великого поэта», в то время как Осип изображает сердечный приступ.
О.Ваксель: «Как человек, Мандельштам был слаб и лжив».
А судьба сложная. То в разгар революции, когда население Петрограда с голодухи да от репрессий сокращается в пять раз, Мандельштам по несколько раз на дню принимает ванны в «Англетере» и в номер ему приносят молоко, то белые офицеры – как-то в Коктебеле – его ставят к стенке. То в литературном пайке от Максима Горького не обнаружит штанов, лишь одинокий пиджак, то снова снимает номер в «Англетере», но уже для встреч с любовницей (жена тогда сильно болела). То в Киеве его арестовывают за спекуляцию яичком, то вдруг, моложавый и трудоспособный, самый печатаемый (после Маяковского), но никогда не работавший и при советской власти книг не издавший, он начинает получать пенсию с уникальной формулировкой «за заслуги в русской литературе». (Пенсию назначил Молотов по ходатайству Бухарина, к которому Мандельштам по-дружески захаживал на чай.) А то, из соображений, должно быть, социального равенства, Мандельштам норовит что-нибудь скрасть. Причем, как у посторонних, так и у своих. На зоне же такая хроническая тяга к социальному равенству не оставляет шансов дожить до амнистии. И нет в зоне ни народного комиссара внутренних дел и петроградского главы Зиновьева, с покровительством да ваннами – Григорий Евсеевич к тому времени сам оказался бешеным троцкистом и политической проституткой, – ни Волошина с Кудашевой, с их способностью успокаивать белых офицеров, ни прочего тенниса. Теннис тут помянут к тому, что в теннис – на курорте – Мандельштам играл не просто так, а с Ежовым.
После того как Ежов был арестован, и Мандельштам отправился во Владивосток.
P.S. Для писательских нужд сталинизм построил пансионаты в Пицунде и Ялте, 22 дома творчества в самых экзотических местах необъятной страны, в 1934 году выделено 6 миллионов рублей для писательского поселка в Переделкино.
Евгений Антипов