22 апреля состоялось заседание секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России, посвященное 130-летию О.Э. Мандельштама.
В наши дни биография поэта, зачастую, интерпретируется в антигосударственном ключе, — Мандельштама принято представлять противником и жертвой правившего режима. О том, как в действительности складывались их отношения, можно прочесть в предлагаемых вашему вниманию статьях Евгения Антипова «Поэт и власть» и Бориса Краснова «Сталин и Мандельштам».
В данной публикации представляем первую часть — статью Бориса Краснова.
* * *
Сталин и Мандельштам
(«Невский всадник» №4, 2006 г.)
Стихотворение Мандельштама «Мы живем под собою не чуя страны…» явилось для поэта роковым, круто переломившим его жизнь. Написано оно было, как и многие другие стихи, без ясного понимания последствий этого литературного акта.
Действительно Мандельштам жил «не чуя страны». Он не чуял ни пафоса ее индустриального роста, ни грозного ветра сталинских репрессий. Вообще, будучи человеком «книжным», пребывая целиком в литературе, он должно быть раздражал людей (и писателей в том числе) твердо стоящих на почве реальной жизни, трезво видящих ее светлые и темные стороны.
Это стихотворение не было вызовом власти, не было осознанным политическим шагом, оно выпелось из состояния страха, наползшего в душу поэта.
Впоследствии, читая это стихотворение кому ни попадя, Мандельштам фактически играл с огнем и втягивал в эту игру других людей, не понимая, не желая понимать, всей гибельности этой игры. Его читки, вероятно, многими воспринимались как провокация — ощущал ли он это? Или он пел, «закинув голову» подобно щеглу, и не слишком заглядывал вперед.
Расплата не заставила себя долго ждать…
Первая ссылка была довольно мягкой, но и она побудила поэта пересмотреть свое творчество, свою «жизненную позицию», попытаться понять новую жизнь, «приохотиться» к ней.
Он пишет «гражданские» стихи, стихи-покаяния, стихи должные подчеркнуть лояльность поэта социалистической действительности, верности ей. Но поневоле приходится брать в кавычки слово «гражданские», ибо гражданственность в стихах Мандельштама приобретает причудливо субъективные формы, малопонятные, а часто и пугающие своей двусмысленностью.
На последнем странном парадоксе хочется остановиться подробнее. Мандельштам – единственный из советских поэтов, стихи которого, в стремлении высказать правильную гражданскую позицию приводят к результатам совершенно противоположным. Удивительно, но Мандельштаму, поэту — обыкновенно чутко слышащему слово, совершенно отказывает слух, когда он берется за гражданскую тематику. Он буквально сам роет себе могилу, стремясь угодить Сталину и его прислужникам.
Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!
Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?
Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов…»
И это, в понимании Мандельштама, — правильные гражданские стихи! Только глухой не слышит в них злой иронии к «племени пушкиноведов». Новообразование «грамотеет» звучит подобно слову «жиреет». «сатанеет». И нетрудно догадаться, что чудный пушкинский товар в новой действительности «пойдет по рукам» людей с наганами, все равно что продажная девка.
Но Мандельштам продолжает жить «не чуя страны» под собой. Эпизод ссылки, когда сопровождавшие его охранники читали в дороге Пушкина, дает ему повод «воспеть» их жажду к культуре. Он пытается восхититься этими добрыми молодцами: Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем.
Но факты, давшие толчок стихам, остались за стихами. В стихах же мы видим блестящие кивки в сторону Пушкина, чисто литературные. «Чудный товар» — росток вылезший из пушкинских: «Я помню чудное мгновенье» и «… не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Из Пушкина же и «племя пушкиноведов» — «Здравствуй племя молодое, незнакомое! »
Все это — совершенно вслепую, вне реалий жизни, не чуя грозной силы грамотеющих сталинских «пушкиноведов».
Это стихотворение не единственное. Вот как он «воспевает» (опять приходится ставить кавычки) большевика:
Привет тебе, скрепитель добровольный
Трудящихся, твой каменноугольный
Могучий мозг, — гори, гори стране!
На языке сегодняшнего дня это звучит, как стёб. (В этом жанре преуспел Борис Гребенщиков, но вот, оказывается, у него были далекие предшественники.) Ухватив одно семантическое значение слова, Мандельштам совершенно просмотрел другое: «каменноугольный мозг» порождает образ не только горящего угля, но и рисует мозг, состоящий из каменных углов! А это уже, как ни оправдывайся, а сатира. Даже не слишком бдительный читатель вправе заподозрить автора в злом умысле: он нарочно прячет в стихи издевку под видом славословия. «Да он нас за дураков что ли держит?» — вероятно, раздраженно думали сталинские «пушкиноведы», читая эти строки. А может, быть, и сокрушались: «Заставь дурака Богу молиться…»
А вот еще одно стихотворение, написанное о поездках по совхозам, и тоже имеющее цель показать положительные стороны новой жизни. «Эта область в темноводье — хляби хлеба, гроз ведро…» – тяжелый плотный стих, и вдруг совершенно невыносимо пошлый раешник:
Трудодень земли знакомой
Я запомню навсегда.
Воробьевского райкома
Не забуду никогда.»
А ведь совсем иное хотел он сказать! Достаточно прочитать комментарий Н. Я. Мандельштам к этим строчкам:
«В райкоме там работал немолодой… человек, явно переведенный из города… У нас с ним было несколько разговоров, и, несмотря на осторожность, мы заметили немало горьких интонаций. Они относились и к раскулачиванию, и к организации хозяйства области.»
«Часто пишется — казнь, а читается правильно — песнь» — однажды написал Мандельштам. Равно справедливо и обратное утверждение (уж не его ли он и имел в виду?)
Среди всех стихотворений, так или иначе воспевающих новую действительность, выделяются Стансы 1937 года. Это — вторые Стансы в адрес вождя, и они были написаны почти сразу же по возвращению поэта из Воронежской ссылки.
Положение изгнанника, подверженного изоляции в строгом соответствии со Сталинской резолюцией, осложняло жизнь поэта и делало невозможным прописаться в Москве. Мандельштамы снимают комнату в Савелово. Надежда Яковлевна шлет письма во все инстанции, с прошениями о реабилитации, но необходимо некое публичное раскаяние самого поэта.
Поэту внушали: необходимо написать покаянное стихотворение, необходимо присягнуть на верность… необходимо…
Давление этой необходимости проявляется в первой же строке: Стансов: «Необходимо сердцу биться, входить в поля, врастать в леса.»
Но страх толкающий поэта писать, неумолимо и коварно приводит его к теме недавней ссылки. «Вот «Правды» первая страница, вот с приговором полоса».
Поэт не в состоянии внутренне переключиться. Он не может, отрешившись, взглянуть на написанные строки со стороны. Изнутри (с точки зрения поэта) «приговор» естественно вплетается в ткань стихотворения, но снаружи (с точки зрения цензора) – это по сути единственное что поэт усмотрел в газете: приговор!
И тут же на сцену стиха выходит и сам вершитель приговоров: «Дорога к Сталину — на сказка» (?) Вообще-то здесь напрашивается оборот «не сахар», но это было бы еще провальнее в смысле угождение власти. Хотя, вероятно, именно это сравнение -«не сахар» непроизвольно вырвалось из головы поэта и позже было исправлено.
Поэт как будто не чувствует, что поставил Сталина в опасной близости к приговору, тем самым подписывая приговор себе. Страх, охвативший поэта, лишает его не только чувства разума, но даже и самосохранения. Мысленно произнеся имя Сталина, сознание его начинает хаотично метаться, и это метание тут же отражает бумага: » Но только — жизнь без укоризн: Футбол для молодого баска, Мадрида пламенная жизнь»,
В своем хулительном стихотворении Мандельштам назвал Сталина осетином, (представляю озадаченный вопрос Сталина: почему — осетин?) теперь же — баском? Или это не о Сталине? Откуда и зачем взялся футбол? А Мадрид? Или же поэт просто перевернул газету и наткнулся там на сообщение о футбольном матче? Зацепился глазами и отвлекся – скорее, скорее прочь от опасной темы!
Читать стихотворение мучительно. В нем как в зеркале отражена работа запуганного сознания. Снова поэт притягивает себя к избранной теме, принуждает себя к письму: «Но я скажу о том, что ближе,/ Нужнее хлеба и воды» – решительно заявляет он. И тут же впадает в полную невнятицу: «О том, как вырвалось однажды/. – Я не отдам его! – и с ним, /С тобой, дитя высокой жажды,/ И мы его обороним.» Синтаксис строфы развален совершенно. Кого собирается оборонять поэт? С кем и от кого? Сталина от его врагов? «Непобедимого, прямого» – как сказано в следующей же строке? Смешно.
Скорее, сам поэт ищет защиты и, страшась писать далее стихотворение от первого лица, ищет сочувственника, союзника. Лик этого союзника еще не вполне ясен, но в шестой строке уже достаточно определен. Это его жена. Это о ней пишет он строки:
И ты прорвешься, может статься
Сквозь чащу прозвищ и имен
И будешь сталинкою зваться
У самых будущих времен…
Лишнее словечко «самых» заставляет поморщиться, но в целом строфа обретает, вместе с возрастающей уверенностью автора, некоторую твердость. Найдена точка опоры — жена и подруга, которую можно «нагрузить» сталинской темой.
Но это ощущенье сдвига,
Происходящего в веках,
И эта сталинская книга
В горячих солнечных руках.
Поэт впрягает в повозку стиха самое, может быть дорогое – чувство к любимой женщине. И от этого становится по-настоящему жутко. Страшно за автора, бросающего в горнило сталинской темы последнее, что у него есть.
Но, увы, «в одну упряжку впрячь не можно коня и трепетную лань» – тема женщины пересиливает и решительно вытесняет Сталина из стихотворения. Следующие две строфы – это настоящая поэзия, и их можно смело вычленить из стансов. Они самодостаточны, и звучат как признательность женщине, как благодарность за ее терпение, любовь и стойкость.
Да, мне понятно превосходство
И сила женщины – ее
Сознанье, нежность и сиротство
К событьям рвутся – в бытие.
Она и шутит величаво,
И говорит, прощая боль,
И голубая нитка славы
В ее волос пробралась смоль.»
И, сказав о женщине (о жене) такие сильные и пронзительные слова, поэт снова предает ее, кладет на алтарь темы.
И материнская забота,
Ее понятна мне – о том,
Чтоб ладилась моя работа
И крепла — на борьбу с врагом.
Автор не умеет лгать, но лжет, и оттого его ложь столь явственна и нестерпима. Поэт заклинает: (и себя и тех, кто будет читать) я – «по эту сторону баррикад», враги – там, а я здесь. Я работаю, я борюсь с врагами! Но все напрасно…
Надо сказать, что вторые Стансы, это не первая попытка привлечь чувство к женщине, для одоления трудной сталинской темы. За месяц до Стансов Мандельштам пишет удивительное по своей трогательности и нежности стихотворение: «С примесью ворона – голуби…» Все оно – гимн любимой женщине.
И тем нестерпимее звучат в нем тематические «врезки» — «биться за дело нетленное», и особенно в самом конце, «К жизни и смерти готовая, / Произносящая ласково/ Сталина имя громовое/ С Клятвенной нежностью с ласкою.»
Всю выпестованную нежность к женщине поэт, бросает под ноги «кремлевскому горцу». Но и эта попытка обмануть себя не удается. Любовь к женщине не желает трансформироваться в любовь к вождю.
Сталинская тема звучит как трагический отголосок внутренней борьбы поэта со своим сердцем. Сердцу не прикажешь, гласит народная мудрость, но Мандельштам, словно безумный, вновь и вновь пытается приказать сердцу. «Необходимо сердцу биться…»
Несомненно, текст вторых Стансов дошел до Сталина, и легко представить досаду и разочарование вождя. «Что же это за поэт такой, – раздраженно мог посетовать Иосиф Виссарионович, – который обыкновенной оды не в состоянии толково написать?»
Не случайно у Сталина возникло сомнение в мастерстве Мандельштама, как поэта. Поэтому никакого подтекста у него не было, когда он звонил Пастернаку и спрашивал о Мандельштаме: «Он – мастер?» Все определялось целесообразностью – если Мандельштам мастер, то он еще представляет некую ценность для власти, и его надо сохранить, чтобы впоследствии попытаться (еще раз) использовать его в идеологических целях. Если же нет, то его надо убирать.
Вспоминается и другой вопрос из ночного звонка Сталина Пастернаку: «Он ваш друг?» Нетрудно представить внутреннее смятение Бориса Леонидовича, ощутившего подтекст вопроса. (Вот здесь-то подтекст был! ) То что Мандельштам шутит с огнем и ходит по краю пропасти было ясно как день. В своим милом инфантилизме и слепоте Мандельштам был способен утянуть за собой многих, и это осознавал Пастернак, который в общем-то не был особенно близок с Мандельштамом.
Эти два поэта, если так можно выразиться, разрабатывали разные разные поэтические пласты и работали каждый в своем штреке. Пастернак особенно нажимал на рифму, делая ее двигателем смысла. Мандельштам экспериментировал с эпитетом и изобретал всевозможные семантические конструкции. Да и по характеру и они были разными людьми. Объединяло их только то, что оба они существовали вне русла официальной литературы – были ее «попутчиками».
Поэтому на вопрос «Он вам друг?» Пастернак никак не мог ответить утвердительно. Но то, что за этим вопросом стояла личная судьба Мандельштама, Пастернак отчетливо понимал и поэтому ответить отрицательно он тоже не мог, зная, что такой ответ по сути равен приговору. Борис Леонидович уклонился от прямого ответа.
Вероятно Сталин понял свою оплошность, и его раздражение в разговоре скорее адресовалось самому себе. Он, как политик, должен был предвидеть, что не всегда прямые вопросы достигают цели.
В конечном счете, вторые Стансы парадоксальным образом ускорили развязку трагической судьбы поэта. Сталин понял, что Мандельштам «безнадежен». Второй его арест поэта оказался и последним. Имя его и стихи на долгие годы были забыты…
P.S. Не так давно в Доме Книги на Невской раскрыл красный, богато изданный, том Мандельштама и прочитал: О. М. Мандельштам — великий русский поэт.
Не стану оспаривать определения «русский» – это, наверное, правильно. Все написанное на русском языке есть принадлежность народа, создавшего язык. Нет смысла изобретать какие-то русскоязычные культурные автономии.
Но определение «великий», при всем моем уважении и интересе к поэту, вызывает недоумение и даже протест. Невольно возникает вопрос: не слишком ли легко мы бросаемся такими определениями? Не слишком ли часто отказываем поэту быть просто человеком и гражданином?
Борис Краснов