Черная ксерокопия снега (к 8 Марта)

Занятия секции поэзии у нас в СП происходят насыщенно, но как-то однообразно, нет бы кто-то от скуки запустил в аудиторию дикобраза или ежа, чтобы они поцарапали или укололи если уж не души поэтов, то хотя бы их ноги.  Но я — не о методах или вариантах улучшения работы секции, а про тот единичный, нетривиальный случай, когда стихотворцы вдруг резво, но без пивной пены на губах, бросились выяснять, кто у нас лучший. Причем озвучивались исключительно фамилии мужчин-поэтов. Молодые во главе с Ахматовым называли своих бойцов-мальцов, небрежно и горделиво потаскавшихся по всяким поэтическим форумам и не очень-то престижным съездам СП России, если на них выбирают таких прытких, незаслуженно раскрученных   киндерят-кенгурят,  готовых с нагрудными сумками, набитыми явно «некомсомольскими» стихами,  показательно высоко (выше  патриотических знамен и православных куполов) прыгануть в либеральный санкт-петербургский союз, где, наверное, уже разжигают сигнальные огни для их приземления, бодяжат спирт и «бонакву», чтобы красиво принять и заключить в оковы своих объятий. И со стороны моих сверстников на звание лучшего поэта предлагались только представители видавшего виды, изрядно потертого и заваленного сверкающими юбилейными медалями мужского пола. И так вот всегда, мужики впереди планет всех, то есть не единственной какой-то, подразумевается Земля, а впереди и всех остальных, значащихся в небесно-космическом реестре, занесенных в специальную Книгу. Я хотел бы, чтобы в эту Книгу (Красную? Синюю? Не черную же…)  внесли бы не только названия небесных тел, но и фамилию популярной… нет, до обидного малоизвестной даже литераторам Любови Венедиктовой.

Уже сколько лет прошло, уже сколько света и тьмы пролилось с небес на наши писательские головы, но я до сих пор помню тот шокирующий вопрос, с которым она обратилась не только ко мне, а ко всем своим читателям: «А есть ли жизнь на земле?». До перестройки, как все помнят, самым ходовым, как хлеб, но уже поднадо-евшим считался вопрос о том, имеется ли жизнь на Марсе? И вдруг этот малость подредактированный вопрос стал адресоваться землянам. А правда, имеется ли? Проходит перестройка, рушатся основы и скрепы, Россия разваливается, в региональных войнах и столкновениях гибнут наши солдаты и т.д.

Реплика оказалась внезапной, как появление Инопланетянки, шокирующей, но в то же время масштабной, вселенской и, главное, правдивой. Вот так мощно, по-философски таинственно, а так же с предъявлением своей миловидности и появилась  в нашем писательском  сообществе Любовь Венедиктова. Такое событие произошло еще в 90-е годы и еще до того, как скандально известную радиостанцию «Эхо Москвы» возглавил одиозный А. Венедиктов. И вскоре знакомый мне  слабый аналитик и плохой политик в вопросах  отношений между мужчинами и женщинами, явно перегибая палку симпатии по отношению к хорошенькой Любе, неудачно сравнил  несколько политизированное творчество поэтессы с бурной диверсионной деятельностью ее московского однофамильца. Да, много чего публицистического, громко-сенсационного оказалось в ее стихах, но только не русофобии. Тем не менее, как раз по любиным стихам можно было судить о глубине и высоте российского эфира или информационного пространства, о количествах присутствия в нем русского духа, резонансной, но не режущей слух духовности, и даже либерального душка, исторгаемого в свое удовольствие московским «Эхом».

Люба как лирик сразу же сработала на контрасте, на конкретной контре по отношению к женской поэзии перестроечной поры. Нет, нет, не  хочу сказать, что словно в лесбиянстве, (а скорее в «лейбитроцкизме») наши поэтессы массово запустили в спальни своих стихов «блудниц и содержанок» — еще молодых Ахматову и Цветаеву, но все же у Венедиктовой в противовес, пожалуй, всем подружкам-кружкам из поэтических кружков и объединений имелись свои творческие приоритеты: поэтическая работа в духе государственницы Ольги Бергольц. Она в этом плане даже Вердиктова, то есть вынесшая вердикт, продиктовавшая свои гражданские и собственные принципы куцему литературному мирку и всяким Кусевичам с изрядно попорченным «вкусевичем».  Недаром в те приснопамятные (Пресня, «Память») девяностые годы популярная ленинградская поэтесса, известная своим знакомством с супругами   Борисом Корниловым и Ольгой Берггольц, — Елена Серебровская  написала такие золотые слова: «Умение «не ступать в чужие следы» — несомненное достоинство любого самобытного поэта. А то, что Любовь Венедиктова — поэт самобытный, в этом сомнения нет!».

Читатель данной статьи, возможно, и не ощутил как его незаметно втянули в  эфирное действо, в  своеобразную и пылкую  радиоперекличку, которую иронически  можно  назвать  неубаюкивающей «Радионяней» с ведущей Ариной Родионовной, выходившей слабенького, но всех устроившего поэта Пушкина и с виртуально — по скайпу — участвующими в ней диктором О. Берггольц, — радиодиректором А. Венедиктовым и читающей свои стихи, которые мы могли бы послушать  по литературно-кухонному  тихоговорителю, нашей поэтессой, пребывающей почти все время… под василеостровской завесой. Да, Любовь Валерьевна месяцами не появлялась на литмероприятиях,  а с ее новыми стихами можно было познакомиться разве что слушая их по петербургскому радио.

Она всегда находилась в каком-то изоляционизме, отстранении, как подвергнутая остракизму и, может быть, поэтому живущая на   острове (Васильевском, то есть на о.Святого Василия, а не на ООО — острове открытого общения). Словно Наполеон на о. Святой Елены. Недаром в ее стихах неоднократно упоминается Ватерлоо.

Много работала, редко приезжала в СП на Большую Конюшенную, словно жила вовсе не в Петербурге, а являлась прикомандированной как «агент островов» к московскому, головному офису «Эхо». Повторяю, Любовь Венедиктову тяжеловато было поймать в реальной жизни.  Лично я ловил, увы, не ее саму, а только ее голос, когда с придыханием включал транзисторный приемник, и, слава богу, что это был голос не либеральной или «берия реальной» Москвы.

И в то же самое время Люба визуально напоминала собой   тот указательный стерженек, вертикальную поисковую «стрелку», которая при кручении настроечной ручки перемещалась вперед и назад по всей шкале частот. Все было предельно просто, слушатель типа меня  брал приемник в руки, крутил колесико, Люба-стрелка двигалась вдоль горизонтального растянутого экрана, раздавались треск, обрывки политречей, женской высокой моралистики, резкие звуки классики или попсы, а позднее хип-хопа. Все это нами, группой ее безумных поклонников и обезбашенных фанатов, воспринималось за строки любиных стихов, за обрывки ее вождистских манифестов, за талантливо организованный хаос под наблюдением докторов Хауса и Фрейда. Во всем том перестроечном бардаке и реве ее голос являлся гармоничным и медийно  узнаваемым в хоре радийных голосов нового Петербурга.

Венедиктову-2 можно было назвать диктором эфира, но не его диктатором.  Все же не она там рулила, заказывала музыку  и выдавала талоны на проведение порою очень даже талантливой  рекламы. А там афишируют все подряд, от тефлона до Тулона. Сами знаете, что тефлон это противопригарное покрытие, а  Тулон — это угарное французское местечко, при котором Наполеон одержал свою Легендарную победу. Про великого француза Люба тоже не забывала и писала о нем не только как о победителе, но и как о проигравшем: «… гордясь собою, словно штаб коолиции — яростью Ватерлоо!». Насколько я помню (не всю жизнь пил благородный коньяк, а были спец-совец-времена, когда память….вернее мозги, словно ком теста, раскатывали при помощи бутылок  из-под вылаканного портвейна) в  наполеоновскую эпоху воевали на конях, но и у вдохновленных поэтов для романтических перемещений имелся четырехкопытный крылатый транспорт — конь Пегас. «Тпру-у, Пегас, куда разлетелся, друже?»… — обращалась к нему Люба. И ведь все-то было заточено под великого честолюбца и покорителя миров Наполеона: и Пегас, и Парнас — так называли одного из высокопородистых, племенных   жеребцов Бонопарта.

Ну, если мы сейчас многоумно переключимся на просмотр Викепедии, то отметим, что Пегас родился от военно-морской связи  Посейдона с горгоной Медузой. Ее каким-то античным способом тактично обезглавили, но она несколько лет назад волшебным образом воскресла и уже в виде либерально русофобской телестанции или телеканала (или теле-коняла) «Медуза» Вы просекли оккульно выверенное возникновение информационной цепочки: «Эхо Москвы» — «Дождь» — «Медуза»? Вы разобрались, как в эту цепочку, обойму названий и фамилий вписана наша Любовь Ватерлоовна? Уверяю вас при том, что  ее отцом и матерью являются вовсе не Поражение и Капитуляция.

Эфир забит кем угодно, в нем присутствуют кто угодно. Там же пребывает наша Любовь, она одновременно Инопланетянка и Землянка, она или перемещается на крылатом Пегасе в эфире,  уподобясь некоторым образом затасканной Небесной всаднице, или лежит на перине белого облака в позе «ню», словно Даная, и ждет (не от Ксюши Собчак ли?) своей баночки с серной кислотой, а то   может пребывать и в космической станции и с присущей ей тягой к риску и экспериментальности  проводить медицинские опыты и  заводить своими любовными стихами астронавтов  до такой степени чувственности, что они будут готовы подарить половинки самих себя, то есть «астры» единственной в космическом мире женщине.

Люба — за романтику и чистоту неба, эфира. А ее однофамилец А. Венедиктов — за частоту, на которой работает «Эхо Москвы», он за очернение и за осмехивание — «осмЭхование» России. И если Путин старается не выметать, не выносить мусор из избы-России, то Венедиктов, а всем известно, что его кличут как многих Вень «веником», наоборот, все выметает наружу. Да, прямо из кривого эфира, прямо с неба, аккурат  на головы запаренных россиян сыплет мусор этот раскудрявый ангелоподобный черт-русофоб, словно на антиленинском субботнике.

Люба, являясь одновременно небо- и землежительницей, все процессы видит и сверху, и снизу. Талантливо и самобытно характеризуя лжеочистительную роль и миссию  воздушного, псевдодуховного «Эха Москвы», она со свойственным ей сарказмом  мусор называет «снегом» и изображает его выпадение  вне зависимости от определенного времени года в стихе «Снегопад» таким метеорологическим и метафорическим способом:

Снежная метущая взвесь
Сыплется без счета с небосвода.
Наш просторный двор укутан весь —
Наша невзыскательная «Ода»,

Новая скамейка не пуста,
Горки и песочница детсада…
Снегу я не рада — неспроста
Он двойник другого снегопада,

Что идет уже так много лет,
Днем и ночью, не переставая,
Гасит он улыбки, радость, свет,
Сердце безнадежностью сжимая.

Души невиновные губя…
Эй, родня, друзья, соседи — слышь-ка!
Нам пора откапывать себя,
А иначе всем нам — крышка, крышка…

Мы еще вернемся к небоприбыванию Любы, а пока отметим в привычном для критических статей ключе, прописные определения, например,  что Л. Венедиктова мыслит глобальными категориями «жизнь и смерть», «добро и зло», «земля и небо» и продолжим:           «Сами знаете, что в повседневном практическом виде  лучше всего связывают небо и землю светопотоки, дожди, снегопады. И философски осмысливая и отображая такие связи, и используя в более широком, «втором» значении образ якобы мягкого, пушистого и даже окрашенного спокойным религиозным светом снегопада, автор жестко и честно раскрывает подлинную картину теперешней петербуржской жизни.  Возьмем несколько… нет, нет, не строк, а строф (чтобы сразу много и чтобы накрыло) из стихотворения «Снегопад»…». (Смотрите выше!). Вот за это «смотрите выше» должны премию по литературе давать, потому что снег действительно пребывает выше!

А какие у вас возникли мысли при прочтении   строки «Души неповинные губя…»? И если говорить уже о «чистом снеге», а не о метафорическом снеге-мусоре, то можно предположить, что он в реальности, густо и тяжело падая, образует собой широченное и плотное перекрытие, которое не пропускает в выси улетающие туда в обязательном порядке души недавно умерших людей? Может, и в самом деле божье небо нас хочет прихлопнуть, расплющить, или мы губим себя сами, купившись на те низменные или на якобы  высокие «эхо-эфирные» ценности, которые нам предложили «ради чего?» сердобольные радиодемократы.

Поэт Любовь Венедиктова как космонавт и в какой-то степени  обличительница-космополитка не была бы сама собой, то есть не равнодушной, а боевитой женщиной, которая никогда не позволила бы себе бездуховное и смиренное времяпровождение, увлекаться вещизмом и отрицать природное и прекрасное:

Площадь листа,
баррикада строки —
Что же вмещает в себя междустрочье? —
Поле, в нём чудо чудес — васильки —
Синим цветением радуют очи.

Собственно, это старо –
защищать
Скромный цветок —
то удел Дон-Кихотши.
Только попробуй сорвать! — трепеща,
Не отступлю и… ударю наотмашь!

О! Слышали? Это «наотмашь» вообще-то из репертуара бой-баб, руководителей «Школы злословья», экс-ленинградских целомудренных девонек Т. Толстой и Дуни Смирновой-Чубайс или из изысканного лексикона «силикатных» женщин-силовиков «Эха   Москвы» — Латыниной, «рускокурлыкающей Журавлевой и «рускомычащей»  Бычковой. Кстати, к этой разборке с женшинами-ведушими Любовь Венедиктова отношения или приложения не имеет, это я прилегаю ухом к корпусу переносного приемника и, наслушавшись всякой хрени, сам потом даю крен и…

Высказываясь про свой «удел», Люба пишет про себя — Дон-Кихотшу… про себя — Петербургскую Амазонку:

Что диктует женщинам подсознанье?
Мол, унизилась, коль о чем-нибудь попросила.
Сама — не это ли заклинанье
Придает рукам амазонок мужскую силу?..

…Я сама лопачу землицу, разящую прелью,
Я сама открываю шампанское в именины,
Я сама нахожу пониманье с электродрелью,
На ее языке зная только «ахтунг» и «минен».

Разве я выдохну гаснущим шепотом: «Милый, милый…»,
Абсолютно беспомощна, словно грудной ребенок…
Береги, Творец, владельцев небесной силы,
Воскрешающих для земного рая воинственных незнакомок!

Вот это, я понимаю, Поэзия! По-настоящему с Большой буквы!  Перед нами женщина — Дон-Кихот! Невская амазонка!.. И все же под ней не кони Алмаз или Росинант, а Пегас! Поэтому еще разок крутанемся внутри этого стихотворения  «Я сама» и выскочим да и заскочим на ранее упомянутого поэтессой коня:

Тпру-у, Пегас, куда разлетелся, друже, —
Там тупик, зависнем в нём, и с концами!
Верить нам, приемным отпрыскам Бога, нужно ль
В деревянных идолов с каменными сердцами?

Разве в том тупике найдет меня миг заветный,
Обжигающий кровушку в теле истомой сладкой,
И мой бешенный пульс, стрекочущий кастаньетно,
Сдавит грудь мою грешную воздуха недостатком?

Вот она  грешница верхом на девственном Пегасе (а, может, и не на девственном!). И эта амазонка  — в стиле фэнтези, девы-секси, с крупными формами, перетянутая кожаными ремнями, с распущенными волосами и в высоких «бабфортах». Да, она порой смотрится словно героиня из оккультно-мистического видео, из пафосно-эротических романов, вокруг которой летают кони, кентавры,  учебники по квантовой механике, политические «Каины», космические корабли, окурки «Кента».  Она, если с чувством, с толком и расстановкой прочитать этот стих, — Маяковский в юбке! Наполеон в платье! Но явно не Алексей Венедиктов, а его антипод… А вдруг все же плод из под одной яблоньки?..

Она и Амазонка, и Дон-Кихотша, и в то же самое время самая обыкновенная женщина с непростой и напряженной жизнью.  Может расплакаться:

Словно взяв на себя юродство,
Голошу, пластаясь в пыли.

А может впасть в гламурные настроения… Как-то призналась, что падка на красивости и сладости. Помню стихотворение, в котором поэтесса сравнила Петербург со стаканчиком мороженого, в который Петропавловка вкраплена, вставлена, как золотистая изюминка. Я тогда сказал примерно следующее: «Люба, да какая вишенка или изюминка, когда это шестиконечная звезда».

Что ж, бывают ляпы, когда расслабится, когда изменит вкус. Но требуется думать, додумывать, додавливать. Я не имею ввиду, что надо тысячами рук нажать на Александрийский столб, чтобы его придавить к площади, как человека головой к носку ботинка, а что-нибудь заморочить в этом же трагедийно-карнавальном духе. В одной из своих повестей я организовал чемпионат по лазанию на коньках на этот Столб (тогда зимой на площади заливали каток). Возможны и другие варианты, сочинения или написания масштабных политическо-карнавальных картин или флешмобов, например, окутать с вертолета Столб белым покрывалом, потом пусть Иван Краско со своей молодухой плюс Шурыгина с Прохором Шаляпиным его сдернут, и все увидят гигантское мороженное «за 28 копеек», с орешками и покрытое шоколадом, и пусть с лестницами, топорами и вилами питерцы ломанутся на штурм и поедание стебового столба.

Ну а если народ с этими вилами и топорами да с пилами «Ямахами» махнет на штурм Зимнего, как ровно 100 лет назад — в 1017 году?… А что если из этого столба выкачивать шприцом столбовые клетки и тут же на площади тем же одноразовым шприцом вводить их за хорошие деньги (с их отправкой в фонд питерской литературной, а не футбольно-зенитовской бомжетуры) богатеньким желающим? Можно многое придумать в противовес заслюненным «золотым изюминкам» и «вишенкам на тортах». Можно провести на Дворцовой площади и отразить в стихах Олимпиаду аграриев и огреть всех показом соревнований по доению коров, сенокосу и любви в стогах на Дворцовой, устраивать ролевые игры среди влюбчивых кролей и их краль…. Парады проституток, лесбиянок и геев уже проводили, но ради хохмы можно показать парад неуклюжей военной транс-техники с боеголовками во внутреннем изящном и охочем до всякой экзотики  и забав дворике Зимнего. И ради величия российского оружия вместо Атлантов (Атлантического блока, НАТО)  — нате! — в колоннаде того же Эрмитажа поставить не жено- или мужеподобные, а строгие стратегические ракеты.

Люба в каком-то смысле тоже стратегическая ракета. И одновременно стратегическая плакальщица. Вообще же курс творчества у Любови Венедиктовой жертвенный, женственно-боевой, патриотический. Для подтверждения сказанного вернемся к двум строчкам, напечатанным выше, и продолжим:

По другому душа не может
В эти смутные времена…
Потому что страну корежит
Необьявленная война.

Мне бы жительниц замогилий,
Пренебрегших земной тщетой,
Воспевать утопленниц-лилий
С их нездешнею красотой.

Но прорвется песня внезапно,
И послышится в горле стон…
Я спою о хорошем завтра,
Послезавтра, потом… Потом!

Концовка стихотворения звучит громко и необыкновенно правдиво. И понятно, что и о хорошем завтра, и о нехорошем сегодня она уже спела, причем смело и высокохудожественно, а вот последний крик-вопль «Послезавтра, потом…Потом!» прежде всего извещает о том, что широкое ознакомление с любиными стихами, их общее чтение и изучение явно отложено на неопределенный и, скорее всего, бесконечный срок.

Но мы будем надеяться, что лучшие временя для поэтов придут скоро, ну очень скоро…прямо ура! — вчера. Вот вам и черная сторона пусть не очень светлой, но честной поэтической деятельности. Вот вам и белая ксерокопия черного снега!

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).