Матросиков свистая…

Как вам такое заявление, что Виктор Павлов является ВИПом русской  поэзии? Не думаю, что кто-то, в том числе и сам Виктор, станет отстаивать такое громкое предположение. Данное определение изрядно поистрепалось, и его в основном предлагают использовать тем, кому гораздо комфортнее  размышляется при использовании иностранной терминологии, хотя оно уже вошло в российские словари да так плотно, что из них совсем не вып-ирает.  Оно, будучи тождественным высокопарному и кичливому  званию «представитель духовной аристократии или духовной элиты», теперь поизлиняло, из него успел выветриться первоначальный пьянящий и головокружительный статусный смысл, аромат буржуазной новизны, спертый, но все же романтический запах академизма и консерватизма, хотя оно еще в пользовании, в ходу. Но это в провинции, а в столицах пересмешники прямым курсом и вполне справедливо направляют этот «знак» в сторону слова «вып-ендреж», что не удивительно в пору скепсиса, хаоса и хосписов.

Да так и надо – к дьяволу! К веселию и разгулу тысячи чертей! Пусть ветер вольности и бунтарства полощет и раздирает обветшавшие от времени паруса, но только не раздувает до уродливых, пузыреобразных размеров стволы орудий отечественных кораблей, из которых надо бы пострелять как раз по VIP-ам и папам, московско-римским и, возможно даже, по крымским. Свистать всех наверх! Да здравствует равенство и народовластие!

Матросиков свистая,
Свихнулся, словно век…
Россию прочитал я
По книгам русских рек.(В.М)

Это строфа из моих стихов, но и у Виктора Павлова недавно обнаружил стихи с использованием революционно-матросского лексикона, с ритмичным «па-па-па», составленным из начальных слогов    таких флотских слов как «палуба», «полундра»:

У матросов нет вопросов!
Клеш с тельняшкой – это стать…
Революция запросит
Всех на палубу свистать!
И повялят бескозырки
Корчевать буржуйский быт.
Боцман  на шеренгу зыркнет:
«Подравняйсь, кто не убит!»…

Итак, от ВИПов к вып-адам против  капитализма в духе революции 1917 года, столетний юбилей которой мы еще продолжаем праздновать. Поэтому многопудового, седобородого и шестидесятилетнего Виктора Павлова  вижу в моряцкой форме с гюйсом,  в бескозырке и с зыркающе-враждебным взором в сторону олигархов и русофобов. Это он плакатно вещает с широкоформатного полотна «Отечество в опасности!».

Тут все сложно и просто. Для кого-то ВИП в образе мятежного матроса внушает боязнь и трепет, а для кого-то он безобидный персонаж костюмированного карнавала. Кому-то подавай однотонную трудовую повседневность, а кто-то хочет шумного и красочного праздника с винтовочно-пушечной реконструкцией исторических событий. Я не проводил специальный опрос  о том, чьи гражданские и идейные интересы выражает поэт Павлов, но на заседании секции поэзии, где он недавно читал стихи, худющими или толстущими задницами стихотворцем согревалась только треть стульев 26 аудитории Дома писателей. Навряд ли она оказалась «битковой» или забитой битком, если бы на груди Виктора красовался бейджик «ВИП», или он бы вышел к слушателям при полной революционно-флотской форме. Тут, повторяю, дело даже не в поэтических и политических пристрастиях тех или иных не пришедших поэтов и поэтесс.  Ведь отсутствовали преимущественно молодые поэты. И они  это сделали -ес! – в массовом порядке – как по команде, как по приказу, – хотя сигнал отдавался явно не корабельными флажками.

Налицо групповой демарш, забастовка-неприсутствие по отношению к значительному русскому поэту, к русской поэзии и в заключительном виде – по отношению к России. И такое произошло не в либеральном Союзе писателей Петербурга, а в СП России, и не в первый раз, и не только в отношении Павлова.

А стихи, там прочитанные, заслуживают такой же большой и широкой аудитории, как и диапазон  национальных и мировых тем, в котором высокоталантливо работает лирик. Здесь и  сельская Патриотика:

Блудный сын, я всё кочую за моря,
Но в крови своей почую скобаря.
Говорок припомню местный – нараспев…
Здравствуй, город мой уездный Новоржев!

Здравствуй, Русь моя ржаная, лес и луг!
Выйдет бабушка живая: «Родный внук…»
И зажжется сердце, будто вбили гвоздь!
Кто я? Где я? Всё забуду, странный гость…

А наутро соберется вся родня.
Чтобы выпить, как ведется, за меня.
И рванет свою двухрядку инвалид…
И забьется сердце сладко, заболит.

Тут вам и великая русская грусть в самом трогательном, пронзительном исполнении:

Я в бельишко постельное
Врос больною спиной…
Русь моя, ты последняя,
Кто остался со мной!

Профессура московская.
Местный медперсонал…
Этой осенью сколько я
Раз почти умирал!

Вам про Петербург? Пожалуйста:

Зря ты, солнышко, Ваше Высочество,
Сизым голубем заворковало!
Пусть побродит пока одиночество
По владеньям февральского зодчества –
По смурным петербургским кварталам…

Что-нибудь о Франции, США? А может, о Китае:

В Поднебесной чтут ныне и Циня, и Ханя
И приветствуют оных согбенностью спин…
Но совсем не позорит флагшток богдыхана
Русский флаг, опоясавший древний Харбин.

Если у Виктора-завоевателя не имеется в походном ранце стихотворения о Индийском океане, в котором по призывам Жириновского  в недалеком будущем помоют воинские ботинки и сапоги наши матросы и солдаты, то, надеюсь, оно скоро появится.

Скажите, разве такие патриотические стихи не заслуживают «биткового» зала, аншлага? Но бегут молодые поэты от русского флага, от русской поэзии. Наконец-то, я понял: им же страшно. Вдруг только за прослушивание павловского  стиха с кличем «Устроить Сталинград или Петроград-Ленинград!»  повяжут и посадят?

Таким образом, теряем слушателей, но явно не бойцов. Конечно, полупустая аудитория зрелище не из радужных и не особенно-то вдохновляет на написание последующих боевых стихов. Да еще давят на психику бытовые проблемы, семейные перипетии. В перепитие бы не удариться, но Виктор держится, продолжает писать свои талантливые стихи, которые если и упрекают в  сюжетности и тематической зависимости, то обязательно отмечают присутствие в них  богатства мысли, незамыленности взгляда, остроты слуха, живости и напевности языка, изобилия всевозможных образов, чуткость и понимание проблем своего народа и своей Родины. И Бога в них хватает, если не с первой страницы, то с двадцать первой он начинает общаться с публикой-стервой.  Да, если жизнь – театр, и не только тот, который был создан Ларисой Рейснер в трюме революционного корабля  с показом агитационных спектаклей для гудящих и курящих  матросов, то Бог (к тому же какой, русский или европейский?) появляется только во втором акте, а до этого поглядывает на сцену и зал через щель между затрапезных кулис. Но у нас в СП и кроме Павлова имеется достаточно тех, кто может достойно порассуждать о нем, в том числе и молодые поэты, например, Н. Пунжина, Е. Дедух, Р. Круглов и др.

И еще. Смысл павловских стихов ощущается сразу, нет заумности, хотя имеются, как у всех, заимствования. Степень доверия к ним – это до двери и… вон, если не веришь. Для моряка они  и не мелковаты, и не глубоковаты, но нет такой ваты, чтобы тут же осушить некоторые из них до полного исчезновения. Павлов не пишет случайных стихов! Павлов – это ав!лов. Ловля поэтических блох, букашек-промашек,  на собаке Павлова, если не забыли о таковой, дело опасное.

К сожалению, поэт все чаще работает в миноре (мы в море?). Может, это возрастное качество – спешить к своей норе, сидеть в ней, как на своих коках, так и на виртуальных яйцах с надписями «Затворничество», «Изоляторство». Можно и так, но Виктор все же иногда выбирается из Пушкина на Звенигородскую и читает свои произведения. И не только свои. Тут как-то даже песенно прохрипел:

Товарищ, не в силах я вахты стоять, –
Сказал кочегар кочегару, –
Огни в моих топках совсем не горят,
В котлах не сдержать мне уж пару.

Таким образом в аудитории-кубрике опять выплыли на морскую тему, только  теперь мы будем иметь ввиду не революционный шторм, а печальный штиль, словно стиль, с нотками безверия, но никак не безветрия, в русское будущее.

Понятно о чем спел болезненно сломанный матрос-истопник, но хочется пропустить горькую песенную исповедь мимо ушей и прислушаться  к смысловой звукописи, исходящей от слова «кочегар». Это и «кочет», и «Корчагин П.»,  «коуч»…  «Ковчег»-крейсер… В конце концов – Че Гевара. Че являлся не «чё?», а Человеком века, он был и остается любимым героем нашего поколения, бесстрашным борцом за справедливость и равноправие. Не в подобном ли берете, в котором он совершал свои отважные рейды и вылазки, ходили некоторые смелые парни из НРЕ, с которыми совместно и активно действовал, а теперь их духовно поддерживает Виктор Павлов?

…Но судья – великий Арий
Закатает рукава!

Чтобы из небесной сферы
Вышла к пепелищам Веры
Та, что охраняет Русь!
И, почуяв запах серы,
Приговоры высшей меры
Я исполнить сам берусь!

Так  что от слова «кочегар» не только гарью траура тянет, но и угаром непростой национал-освободительной борьбы.  И тут ведь какая странная вещь вырисовывается. Недавно, просматривая на  на Ютубе видеофильмы о питерских литераторах, увидел ролик о вечеринке молодых поэтов, кажется, в университетской кочегарке, где кто-то пил по-белому водку, а поэт И. Лазунин в белом свитере по-черному подбрасывал уголек в топку. Он всех дразнил таким непорочным прикидом, и как только они его, словно Лазо, в печь не бросили? Возможно, и собирались зашвырнуть, но тогда он в пику им действительно стал бы знаменитым поэтом. Нет, эти молодые огневики посменно не исполняли горестную арию Кочегара, у которого «огни уж не горят» и не направились на секцию поэзии, чтобы поддержать кочегара-матроса Павлова, а устроили  демарш (е-е).

Бомарше – это французский поэт 18 века, когда-то заявивший, что «республика литераторов – это республика волков, всегда готовых перегрызть друг другу горло». Этот же Пьер Бомарше сочинил искрометную «Женитьбу Фигаро». «Фигаро там, Фигаро здесь». Этот Ф., наверное, успел бы и в кочегарке поработать, и послушать стихи Павлова в СП. А они проигнорировали его как ВИП и как Вить-персону… А может, им стало страшно, что он их всех разгонит? Ведь среди роликов о литераторах имелся отснятый А. Ахматовым веселый репортаж со дня рождения Павлова, где именинник, собрав друзей-приятелей у себя на даче,  периодически и «пердически» посылает то одного, то другого поэта с дачи на хутор. Я не удивлюсь, что он и на меня за такую статью тявкнет. Ну тогда я ему покажу собаку Павлова в лабораторном виде!

Представляю, что В. Павлов – В. Павл – впал в трибунную ругань, в митинговую пропаганду. Нет, он не является «пропагандон-истом», наоборот, рвет, как грелки этих гандонов-русофобов. Он, как Фигаро, может быть здесь и там, храбро появиться на том или ином участке русской революционной борьбы, но если что, то враги назовут его не Фигаро-персоной, а Фиг-персоной.

Да ладно, они могут нас как угодно игнорировать, как угодно обзывать, хоть «военморами-дуреморами», хоть фашистами, хоть им-перцами», но мы будем стоять на своих боевых позициях даже при исполнении заключительного куплета траурной песни о кочегаре:

Напрасно старушка ждет сына домой,
Ей скажут – она зарыдает.
А волны бегут от винта за кормой,
И след их в дали пропадает.

Но не горестным коллективным пением этой народной антибуржуазной песни завершилось то памятное, как выразилась руководитель Ирэна Сергеева, заседание секции поэзии. Оно, надо сказать, закончилось по-деловому, вполне обыденно. Но мне показалось, что на площадку около стола, сидя за которым Виктор Павлов читал стихи, словно из табакерки, в форменке и в бескозырке выскочил черт-матрос, чтобы сплясать и спеть революционно-флотские есенинские частушки:

Веселись, душа
Молодецкая.
Нынче наша власть,
Власть советская.

Офицерика
Да голубчика
Прикокошили
Вчера в Губчека.

Гаркнул «Яблочко»
Молодой матрос:
«Мы не так еще
Подотрем вам нос!».

Владимир Меньшиков

 

 

 

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).