О книгах Романа Круглова «36 кадров» и «Гербарий»

О книгах Романа Круглова «36 кадров» (2012) и «Гербарий» (2016)

 «36 кадров» и 40 стихотворений, если в книге «Гербарий» дилогию («Точка») и трилогию («Триптих») считать за один текст…Что ж? 40 – многозначная, порой сакральная цифра («сорок сороков», «сороковой день», «Сорокоуст» и мн.др.), а 36 в сумме двух цифр дают 9. Быть может, сам автор и не совершал этих подсчетов. Но две книги, 2012 и 2016 годов, перекликаются друг с другом и могут быть сопоставлены. И там и там переживания, породившие стихи, как будто застыли в одном случае за глянцевой гранью фотографий, а в другом как некий гербарий, которому лишь отчасти помогают рисунки – изображения засушенных цветов и травинок.

Последнее стихотворение в первой книге кончается почти воплем «Теряю / Себя». Оборот – фотография автора, который немножко моложе, чем сейчас. Насколько вырос автор после того, как лирическая хроника в 36 кадров сменилась «Гербарием»? Конечно, молодость – сама по себе великое счастье, даже если она воспринимается трагически и катастрофически («теряю тебя», «теряю себя»). Вот почему тридцать шестой фотографии предшествует признание: «Уместиться в тебе целиком / Не могу, как бы мне ни хотелось (…) Это так незаслуженно много / Для меня / И достаточно для / Доказательства Бога».

В «Гербарии» все сложнее. Здесь вместился целый роман – разорванный и неразрывный треугольник: он – она – сын. Уже во втором стихотворении – завязка: «Скоро будет ребенок…». И тут же: «Надо мною смыкаются волны земли…». Нет, не то модное до сих пор уподобление жизни и смерти, а их смертельная схватка – единственная подаренная нам форма жизни. Это миллион раз уже было сказано, и каждый раз ново. И без такой «новизны» нет поэзии.

А сюжет развивается. Вот сын еще не родился (а может быть, родился уже), но о нем вдруг сказано как о сироте в дни, когда идет настоящая схватка.  «…сироте моему не расскажут, что я самозванец, / Те, кто собственный крест, настоящий, несут на войне»… Проигрывает битву, кто примеряет чужой крест, даже ради победы в погоне за «добровольной смертью». Сюжет серьезный.

И так везде в «Гербарии». Не нарциссизм распада, а беспощадное, мучительное слово, обращенное к миру. До примитива беспощадно: голова – шар, «яркий, бесполезный, с гелием внутри…/ От проблем ушел и от себя ушел / От тебя, Лиса, и подавно уйду».

Вроде бы легко дышать и катиться дальше современным колобком. Но не для Романа. «Бейся лбом в небеса, трепыхайся, гори…» – бунт однодневки-бабочки становится «огненной книжечкою между рам». «Гербарий» горит, не сгорая.

Мы научились трагическое оборачивать культом абсурда. А теперь нам пора отучиться от этих стереотипов. И принимать на себя настоящий крест: «Я не могу ходить сквозь стены, / Могу лишь биться головой». И тут же – поправка: «Я на стене окно рисую, Однажды я уйду в него». Все-таки уйду… И дальше предчувствие и признание: «Может быть, после нижней / Будет верхняя бездна?», «Все, что было, все, что будет – / Бесконечно, словно точка. / И не выплакать вовеки, / и ни с кем не разделить»…Подобное «непостоянство» – безнадежно-успокоительный абсурд. А для Романа – мучительный поединок.

А, может быть, герой «Гербария» думает и чувствует иначе? Но тогда не было бы поэзии…

«Горечь – сразу цвети и ветшать». «Как будто последний изъян залужен / Из лужи водой, что стальнее ножа». Напомним формулу, которая открывает всю композицию: «…небо из лужи вычерпать невозможно…». И внутри книги везде в таких случаях у автора «поэтическое противочувствие».  И пока оно есть, поединок продолжается, «асфальта сизого кусок / И от небес на волосок». И от страницы к странице такое напряжение нарастает.

Стихотворение «Жив-здоров, но разве в этом дело?»; казалось бы, ясно: «Часа ждет не бледный ангел смерти, / А в гробу напудренный паяц». Но тут же нестерпимый, как пытка, вопрос: «Неужели эти все улики, / Эта подлая игла в яйце – / Чтобы видеть замысел великий / В женщине, в ребенке, в мертвеце?». Внимательнее…Что в этом вопросе? Каков ответ? Ведь речь идет и о женщине, и о сыне…

Сюжет все глубже и глубже. Спор с возможным читателем и при этом глубокий контакт с ним: «И внешне я на ветке века / Обычным трепещу листом». Именно внешне. А в существе…Остановимся. Помните у Державина – строки, восхитившие Гоголя: «И смерть, как гостью, ожидает, / Крутя, задумавшись, усы». В «Гербарии» неожиданно та же интонация: «…простая смерть нас всех обнимет, / Встречая, будто старый друг». Далее оглядка на великого лирика ярче и самостоятельнее. Сын растет. И вот: «Он хохочет в лицо – я смеюсь / Тоже и, тяжести не замечая, / Юность свою подбрасываю – /Старость и смерть я ловлю и качаю».

А тем временем катастрофичность мира в «Гербарии» уже на пороге: «Ангел трубит, и умершие восстали, / Рушится мир, как старая штукатурка»… Никаких идиллий: «Мы горим автономно и больно. Пусть будет всегда / Этот изнемогающий свет с его счастьем нелепым. / А ребенок глядит мне в глаза своим солнечным небом…/ В небе солнце, я знаю. Но в сердце – больная звезда».

У Романа порой даже пейзаж – схватка: «Тьма, холод, степь да степь кругом. / Отапливаю папироской / Мир. И не вижу, как присел, / Застыл пернатый в небе чудном / И смотрит с ласковым прищуром, / Поймав мой огонек в прицел». И как правило везде сопряжение, тождество невообразимо необъятного и малого. А язык, в хорошем смысле, порой вполне современен: «Все остается в вечности / Не засоряй эфир». «Сопряженье со смертью, / Полнота бытия».

А вот, наконец, приглашение вдуматься в особую глубину вопроса: «Поди присвой июль, закат…/ Но и тоска, и воспаренье / Мечты, – все слезет, как загар, / Излечится, как воспаленье. / И ты пройдешь, как сон дурной, / Зверюги и зануды помесь, / Попутно становясь собой, / Каким теперь себя не помнишь…».

«И весь, как сон, прошел твой век» – это опять у Державина. А у Романа – дурной сон и ложном тебе… «излечиться, как воспаленье», но подлинным ты – в схватке с миром станешь «попутно» – таким, каким даже не помнишь себя. Здесь «Гербарий» достигает кульминации, пока, может быть, недоступной и самому автору. Но цикл завершен. И понятно, почему «из желудя родится дуб, из ракушки возникнет море». Первое – загадочное дважды два. Второе – сказка, благая весть о победе жизни.

Герман ИОНИН