Духи Петербурга

(о прозе Алексея Бакулина  «Петроград-анархия»)

Если быть точным и буквально следовать названию и сюжету произведения Алексея Бакулина «Петроград-анархия», статью следовало бы назвать «Духи Петрограда». Однако город, четырежды поменявший своё имя, пожалуй, не выглядит большим оригиналом в данном аспекте. В минувшем XX веке, да и в наступившем нынешнем, подобное случалось не столь редко и с другими Российскими городами. Но, что характерно – неизменность философии существования, если хотите, постоянство духа или даже духов, обитающих в городских потаённых пространствах, заставляет поговорить о духовных традициях исторической жизни города не только того временного периода, который затронут в данном историческом опусе.

Несомненно, Петербургские (Петербуржские) архетипы знакомы нам по прозе Гоголя, Достоевского и других авторов, которых можно выбрать по собственному вкусу. Но всё это лишь образы, если угодно, метафорические конструкции персонажей, которые ещё только подают нам сигнал, намекают на то, чем станут они с течением времени. А вот преодолеть искушение и с высоты трёхсотлетнего опыта исследовать самый дух, порождённый прошедшими поколениями, плотно осевший в уголках северной столицы и впитанный ныне живущими,  пройти мимо их, так сказать, метафизической сущности – настоящий художник, в конце концов, не в силах. К тому же, провести «сеанс спиритизма» в городе, имеющем в этом большой опыт, вроде бы само собой разумеющееся действо. Тем более, что литературный спиритизм и реальное столоверчение – это вовсе не одно и тоже. «Пиковая дама» Пушкина или «Игрок» Достоевского имеют большее отношение к литературе, чем к собственно картам.

Алексей Бакулин погружает нас в события почти столетней давности и приводит в Петроград 1921 года. Время, в действительности, малоизученное и малоописанное, несмотря на то, что наше с ним (автором) поколение вполне помнит живых свидетелей тех событий – так уж получилось. В марте 1921-го политика «военного коммунизма» сменяется директивой X съезда РКП(б) на Новую Экономическую Политику (НЭП). Ещё целый год остается до «философских пароходов», увозящих «русских мальчиков», озабоченных поисками Бога в философско-религиозном обществе, бердяевских «духов русской революции».

С первых страниц произведения кажется, что мы попали в некий экзотический мир. Ну, для молодого поколения всякие там анархисты, чекисты, бомбисты, большевики тех времён если и представляют какой-то образ, то во многом уже превращённый в монументы, пусть даже порой и ожившие. На самом деле всё, конечно, было намного запутаннее, бестолковее и всё, как всегда, упиралось в сложнейший человеческий фактор, мало предсказуемый и пылающий страстями. Кстати, тут нелишне будет сказать о самом произведении. Автор определяет его жанр как историческая баллада. Оставим это на его совести. От себя только хочется заметить, что по языку и по объёму – это вполне можно назвать повестью, хотя некоторые приёмы повествования и построения, особенно трёхмерная экспозиция – скорее характерны для романической прозы. Впрочем, столь ли важно как называется блюдо, имеющее хорошие кулинарные качества?

Теперь об экзотике. Нелишне заметить, что историческая баллада написана, как утверждает автор, на основе исторических фактов, и даже прилагаются фото мест действия и некоторых персонажей. Я нарочно не стал выяснять у автора, насколько это соответствует действительности. И вот почему. Оправившись от первых впечатлений – соприкосновения с судьбами реальных людей из недавнего прошлого, и прочитав несколько первых страниц (пять или десять?) я вдруг перестал чувствовать отдалённость времени. Человек, проживший в Петербурге (Ленинграде) несколько десятилетий, особенно «в его минуты роковые»  испытывает эффект дежавю, переживая столетней давности события, как воспоминания из личной жизни. Стонущий от голода, бандитизма и спекулянтов Петроград 1921 года, где обнаруживается подвал, набитый доверху американской тушёнкой, французскими галетами и вином. И в этом подвале обретается некая компания из семи человек, объединённая, конечно же, наличием еды, но при этом – от чрезвычайной сытости ведомая идеей всеобщей свободы, доходящей до идеалов анархизма, т. е. свободы абсолютной, которая, естественно, неизвестно в чём и как должна выражаться. К тому же компания, собранная (не автором, а реальными обстоятельствами) в подвале весьма разношёрстна и представляет собой сброд из различных социальных слоёв – от дворян до крестьян, включая одного чекиста-интеллигента! Конечно, это не может не породить мысль об образе в миниатюре если не всей России, то города, во всяком случае. Города, вечно вступающего в противоречие с самим собой.

«Брусникин обвёл глазами своих клевретов, остановился почему-то на Щукине и спросил его:

— Как ты думаешь, Антон, какой поступок можно назвать самым свободным?»

Уже один язык, одна тональность фразы заставляют читателя насторожиться, увидеть в таком начале нечто зловещее. И автор не обманывает его ожиданий.

« – Видите ли… – Брусникин ненароком перешёл на академический тон. – Индивидуальное самоубийство имеет своей целью уничтожение того, в чём мы и так вольны… Нет, здесь требуется нечто другое, нечто прямо противоположное…

— Подождите, подождите! – Леон Леоныч выскочил вперёд, повернулся лицом ко всей компании… – Подождите, я настаиваю!.. Если речь идёт об убийстве, то я сразу и решительно против!»

Нетерпеливый читатель, устало поморщившись, припомнит на этом месте «русских мальчиков» Достоевского, подсмотренных и подслушанных великим мастером… Где? А здесь же, в этом же городе! Вообще говоря, дальнейшие события можно было бы сравнить с «Бесами» Достоевского. Однако спешить не нужно. Дело в том, что тут материал документальный, хотя и мастерски художественно обработанный. И всё гораздо понятнее, реальнее и жёстче. Здесь нет писательской, даже очень тонко-психологической, схемы. Здесь герои, которые и без того в классическом произведении ведут себя как им вздумается, вовсе не подвластны писательской воле. Кроме того, все пророчества Фёдора Михайловича Достоевского, сбывшиеся за последние полтораста лет, и продолжающие оставаться пророчествами, до сих воспринимаются публикой как образное выражение, как часть фабульной цепочки, как художественный приём. Здесь же фактические обстоятельства, фотографии персонажей и места действия, с точным указанием адресов, наводят на мысль, что где-то всё это ты уже видел, слышал.

Встаёт перед глазами Санкт-Петербург 1991-92 годов. Закрываются продуктовые магазины в связи с отсутствием продуктов. Зато возникают новые рынки, на которых можно купить бог знает что, причём не только за рубли, но и за доллары, марки финские и немецкие (тогда ещё не было «евро»), кроны, злоты… Между рядами шныряют шайки с пугачами и финками, крышуют «бизнесменов» и устраивают разборки между собой. Нищие просят копеечку (в соответствие с инфляцией), неимущие старики – просто хлеба. А я вижу тот самый подвальчик в старом здании сталинской постройки, набитый тоннами сыра и колбасы, флягами сгущёнки, имеющий небольшой, но солидный запас молдавского вина. И те же мальчики в перерыве между трудами, ведут всё те же разговоры о свободе, идеалах, любви, о преимуществах западной экономики, захлёстываемые третьей волной сартровского экзистенциализма. Кстати говоря, когда экзистенциализм вместе с прогрессивными взглядами в 60-е годы достиг СССР, сам Жан-Поль Сартр уверял, что всё это он взял у Достоевского. Этого (или французского шарма?) оказалось достаточно, чтобы ленинградская (петербургская) интеллигенция увлечённо изучала учение о «вынужденной» свободе, подавляя в себе экзистенциальную сартровскую «тошноту» (Роман 1938 г. (фр. La Nausée — тошнота, первое название «Меланхолия»)).

Обобщая все выше сказанное, можно сказать, что картина, нарисованная А. Бакулиным,  находится вне времени и пространства. Теперь я понимаю, что у неё нет точной даты, она повторяется раз за разом, как и всё, что происходит вокруг. И что для тебя какая-то разница в семьдесят лет, если ты сам являешься персонажем этой картины? Ты просто переходишь из одной реальности в другую, из подвала в сталинке 92-го в подвал на Сергиевской (Чайковского) 21-го.

Петербург – не совсем Россия, но и не совсем город. Это каждый может понимать по-своему. Я никого не хочу обидеть. Духи города живут и бродят в нём, восставая против Творца, споря с ним, обманывая обитателей городских квартир и подвалов. Их иногда пытаются вызвать, завести с ними беседу, даже дружбу. Это всё, в конечном счёте, плохо кончается. Но своеобразное понимание свободы, как свободы своего «Я» – свойственно Петербургу, с этим сложно не согласиться и трудно что-либо изменить.

Мы уже знаем Алексея Бакулина по его повестям: «Недотёпы» – замечательной реконструкции эпохи Смутного времени, «Август, июль июнь» – романтической фантастике, и другим. Знаем его как мастера слова, умелого мистификатора, скрупулёзного реставратора истории. Хочется сказать, что «Петроград-анархия» – это ещё один смелый и весьма удачный шаг писателя-прозаика вперёд. Это увлекательный исторический экскурс в сочетании с мастерской прозой. Судьба главной героини – родственницы автора, рассказ которой и лёг в основу баллады, феерична. Петербургское понимание свободы, страсть к оригинальности, надмирность и богоискательство – всё, что так свойственно Святому городу с его грешными обитателями, всё весьма точно воплотилось в новой повести-балладе автора. Стоит, пожалуй, сказать ещё о языке баллады – своеобразном лирично-ироничном повествовании, помогающем преодолеть трагизм событий. Хочется пожелать автору держать поднятую планку на заданной высоте.