Робинзонада большой войны

(о повести Б.Корнева «Дальтоник», Спб., «Историческая иллюстрация»)

Робинзон, как известно, жил на необитаемом острове. Почему эта старинная книга до сих пор волнует наше воображение? Не потому ли, что она универсальна? — в сущности, речь в ней идёт о человеческом одиночестве, об упорной борьбе за выживание, когда ничьи руки тебе не помогают, ничьё плечо не поддерживает. Одиночество же — вещь коварная, оно поджидает нас не только на необитаемых островах; иной нынешний Робинзон с утра до ночи окружён людьми, да люди-то эти равнодушнее деревьев в лесной чаще, — вот и приходится ему выживать, точно путнику, заблудившемуся в тайге. А что, если люди не просто равнодушны, но даже враждебны новому Робинзону? Что, если вместо бескрайнего океана его окружает бесконечная (во времени и в пространстве) война? Что если он не смог прибиться к родному берегу и не желает плыть к берегу чужому? Если его лодка мечется среди безжалостных волн, среди смертоносных рифов всемирной бойни?

Значит, нашему военному Робинзону надо своими руками создавать свой собственный необитаемый остров. Вот об этом-то, собственно, и повествует книга Бориса Корнева «Дальтоник».

«Дальтоник» — первая художественная книга Корнева, первая его повесть, но так уж получилось, что именно с ней я познакомился в последнюю очередь. Уже были прочитаны и «Тандем», и «Бухта Провидения», и «Одна на всех…», и головокружительный «Танец Психеи»… И вот дошли руки до «Дальтоника».

Не знаю, известно ли вам это странное ощущение, которое возникает, когда берёшь в руки литературный дебют хорошо известного тебе мастера. Сколько открытий тут бывает! Оказывается, во-первых, что стиль, манера изложения, образ мысли, знакомые нам по зрелым произведениям, вовсе не были даны автору изначально, что он над ними упорно трудился, что он их вырабатывал! И с другой стороны: знакомая рука чувствуется непрестанно, — значит, всё-таки, было, существовало что-то априори, что-то (простите за невольный каламбур) корневое, коренное!..

001И как радостно узнавать в потоке повествования то тут, то там встречающиеся ростки будущих книг: этот деловитый, ёмкий язык «Тандема», эта сквозь строки сочащаяся боль «Одной на всех…», эта дружеская доверительность «Бухты Провидения», и даже психоделическая изощрённость «Танца Психеи», — даже она порой отзывается в «Дальтонике».

И другое обстоятельство (уже совершенно личное) не могло не задеть меня при чтении повести: действие «Дальтоника» разворачивается на западе Ленинградской области, там, где Волосовский район примыкает к Кингисеппскому, в нашей «Петербургской Германии» (ибо при царях этими землями владели по большей части помещики из русских немцев); мне эта местность весьма знакома, а потому в моём воображении повесть превращалась в своего рода документальную кинохронику…

Это очень своеобразные места, совершенно не похожие на прочие земли Ленинградской области — своеобразные и по природе своей, и по тому, до сих пор не выветрившемуся духу, что внесли сюда остзейские помещики… Истинно — Петербургская Германия, не вполне русская земля… Где, как не здесь и случится той истории, что рассказывается в «Дальтонике»…

002Видимо, не обойтись без краткого пересказа. Вот он: командир Красной Армии, парашютист Фёдор Астахов, успевший повоевать на страшном Карельском перешейке, встречает свою новую войну в Прибалтике, под городом Двинском. Финская кампания научила Фёдора своеобразной самостоятельности; он отлично понял: никогда не следует рассчитывать на мудрость вышестоящих, все задачи необходимо решать самому и немедленно. Именно этот принцип помогает ему спасти семью, в то время, когда десятки мирных людей, рассчитывавших получить помощь от власти, погибли под немецкими пулями. Именно этот принцип помогает ему не сломаться в первые же дни немецкого плена, не превратиться в покорную скотину, как это происходило со многими пленными; помогло ему бежать и в одиночку через тысячи опасностей пройти по вражеским тылам до Ленинграда. Именно эта самостоятельность помогает Фёдору не ощутить себя жертвой, когда в Ленинграде он вновь становится пленником — уже у своих: Астахов бежит снова, переходит линию фронта и начинает собственную войну с оккупантами. Он становится партизанским отрядом в количестве одного человека, Робинзоном в океане Большой войны. Он казнит полицаев, устраивает диверсии, — всё, как полагается настоящему партизанскому отряду; засылает своих агентов в немецкую администрацию, вербует сторонников… И всё это в одиночестве, без помощи «Центра», без радиосвязи со своими; наши самолёты не сбрасывают ему боеприпасы и медикаменты, а Москва не диктует ему, как следует воевать. Так продолжалось почти два года, пока Красная Армия не перешла в наступление, и Фёдор не примкнул к своим. В этот раз его никто не арестовывал и войну Астахов закончил честь-честью, ничем не выделяясь среди прочих советских офицеров.

Всё это поначалу представляется совершенно невероятным, и я, признаться принимал «Дальтоника» за красивую авторскую придумку, пока не увидел в конце книги фотографии — портрет самого Фёдора Астахова, его семьи, деревни Хотнежа, где он вёл свои партизанские действия…

И тут я одновременно ощутил и радость, и разочарование. Радость: «Как здорово, что такой человек действительно жил на свете!» Разочарование: «Так значит, это чистая документалистика… Значит ни о какой оригинальной задумке здесь речи нет: автор попросту, как рядовой журналист, описывал подлинные события…»

Но не долго пришлось мне размышлять, чтобы понять всю нелепость своего разочарования. Да, Борис Корнев не придумал свою историю, и расточать комплименты его фантазии не стоит. Но он нашёл этого человека! Он его увидел! А что это значит? Это значит, что среди тысяч рассказов о войне, среди которых зачастую попадаются поистине поразительные (у каждого из нас, наверное, хранится в памяти слышанный когда-то совершенно великолепный рассказ!) — писатель сумел выбрать такую историю, чтобы она дала начало для нового взгляда на войну, для новой концепции исторических событий.

Именно так.

Ибо, в конце концов, сколько бы нам ни выдвигали различных версий, сколько бы называли причин неудач 1941-1942 гг. и побед 1943-1945 гг., а всё-таки все эти версии хороши для учебников, но не для реального взгляда на историю.

А вот «Дальтоник» такой взгляд, такую концепцию даёт. Вкратце она сводится к следующему. Громоздкая государственная машина живёт своей жизнью, мало сообразуясь с живой действительностью. У неё своя логика, свои требования к людям, которые, собственного говоря, и людьми-то в её глазах не являются, — так, циферки в ведомости, бесплотные «души населения». Пока страну не трясёт, машина эта работает более или менее бесперебойно и подстраивает людей под свой ход, превращает их в собственные винтики-болтики. Но как только машина встречает на своём пути препятствие — войну, революцию, перестройку — так сразу оказывается, что к действиям в новой обстановке она не приспособлена. Спасти её могут только те, кто не сломался в её шестернях, кто не стал винтиком, кто остался человеком. Если этих людей будет достаточно много, они сумеют переделать машину сообразно с новыми задачами и придать ей новый ход.

Словом, если вернуться к истории Великой Отечественной, то можно сказать, что СССР победил именно потому, что в России было достаточно много Фёдоров Астаховых.

Наверное, многим из нас понятно: армия в мирное время и армия во время войны, — это вещи очень и очень разные. Армия в дни мира — это армия шагистики, аккуратизма, формализма, армия старых генералов, хорошо помнящих прежнюю войну и не помышляющих о войне будущей… Армия в дни войны (в идеальном случае) — это армия у которой есть одна цель — побеждать, и в огне этой цели сгорают весь формализм, все «галочки» мирного времени. Нередко и сама воинская дисциплина (святая святых!) отдаётся в жертву Победе: победителей не судят! Именно о таком несудимом победителе написана повесть Бориса Корнева.

Понятно, что люди, которые выдвигаются на первые места в дни войны, совсем не похожи на тех, кто выдвинулся в дни мира. Более того: аутсайдеры мирных дней нередко становятся в авангарде боевых действий, а выдвиженцы мира на войне задвигаются в тылы, а то и куда подальше. Так в идеале. Очень не скоро верхам становится ясно, что за вещи, щедро поощряемые вчера, сегодня уже надо строго карать.

Беда в том, что войну всегда начинает армия мирных дней. Вступает в бой армия, которая «тянула ножку» усерднее, чем бегала через полосу препятствий и занималась на стрельбище. Начинает армия, которая генеральской проверки боится больше, чем наступающего противника, и всё трясётся: «Мы тут стреляем, а как бы чего не вышло!..» Именно такая армия с грехом пополам выкарабкалась из снегов Карельского перешейка. Именно такая армия отступала в 1941 г.

Действие «Дальтоника» начинается во время Зимней кампании, — и это замечательно. Борис Корнев, конечно, следует за фактами, ибо его герой, Фёдор Астахов, действительно повоевал на Финской, но автор сумел не просто рассказать о боях на Перешейке, но показать, как душе молодого командира формируется такая воля к победе, которую не сломить ни бестолковому командованию, ни идеологическим установкам. Почему, собственно, повесть и называется «Дальтоник»? Борис Корнев поясняет это так:

Именно такие (как Фёдор Астахов. — А.Б.), десятки сотни тысяч таких, уверенных, а не убеждённых, сначала притормозили и в конце концов остановили раскрутившийся маховик беды. Он постепенно, с большим трудом начал вращаться в другую сторону, вовлекая в эту спасительную круговерть всё новые и новые массы людей. Чаще всего они это делали без идеологизированного и самозабвенного героизма, не замечая изменчивого разноцветья искусственного и наносного. Главное было за плотными слоями налипшей грязи и лжи УВИДЕТЬ ДОБРО. И не менее важно — РАЗГЛЯДЕТЬ ЗЛО под сверкающим на свету, густо намазанным повидлом.

И всё-таки было бы неверным сводить содержание «Дальтоника» к одной лишь исторической составляющей. Я бы даже взял на себя смелость заявить: повесть Корнева — вовсе не военная, не историческая повесть. Это, если угодно, притча о человеке, оказавшемся в кризисной ситуации, — и не важно, чем именно обернулся кризис — войной ли, или каким иным бедствием. Давайте вспомним, что автор повести — учёный, который, как сказано в биографической справке «специализируется в вопросах формирования эмоционально-энергетического и информационного поля кризисного проекта… Автор научных работ и научно-популярных книг по вопросам кризисного управления…».

Можно даже так сказать: «Дальтоник» — это своего рода инструкция для человека, попавшего в такое положение, когда «куда ни кинь — всюду клин», когда «кругом шестнадцать», — и инструкция далеко не бесполезная. Рассказ о человеке, который добровольно отправился в тыл врага, зная, что не только немцев следует ему опасаться, но и свои могут его «неправильно понять»; о человеке, который не только выжил в таком положении, но и победил, — это очень интересный урок для многих наших современников, живущих в мире, где «человек человеку волк». Текст повести насыщен всевозможными авторскими замечаниями, в которых чувствуется уверенность специалиста, прекрасно изучившего свою область, то есть, в данном случае теорию кризисного управления. И не важно, что Фёдору Астахову приходится управлять лишь самим собой…

Вот для примера два таких замечания, весьма, на мой взгляд, полезных любому читателю:

— …Явно наступал момент насыщения. Это время, когда продолжение задуманного становится невозможным. Как из-за внешних, так и из-за внутренних причин. Требовались кардинальные изменения в целях, в средствах их достижения и в конце концов в его месте и роли во всём этом. И не только его. А это всегда сложно. Тем более, если ты не уверен в том, что до конца всё делал правильно. Зачастую люди не выдерживают такого состояния. На допросе они начинают «колоться», в плену кидаются под автомат… в быту у них начинаются неврозы, и они постепенно сходят с ума, на фронте пропадает боевой дух и начинается общее разложение.

Чрезвычайно интересно, — не правда ли? Или вот ещё:

— Если у тебя вдруг возникают реальные основания для сомнений в правильности того или иного поступка, индикатор-совесть моментально заработает. Это произойдёт даже раньше, чем возникнет рефлексия, чем появится мысль: «что-то не так». Но там, где таких реальных оснований нет, изобретать себе муки и посыпать голову пеплом совершенно незачем. Совестливость не должна становиться болезнью или мазохистской страстью. В этом случае человек может так увлечься муками совести, что забудет о реальной жизни.

Впрочем, дело даже не в таких прямых обращениях автора-учёного к читателю. Важно, что саму историю Фёдора Астахова Борис Корнев подаёт так, чтобы она стала для нас поучительным примером. Автор на наших глазах изучает своего героя, точно врач в клинике, который беседует с больным перед толпой студентов. Сравнение, может быть, не слишком удачное, ибо Астахов — ни в каком смысле не больной; совсем наоборот: это человек здоровый духом, это победитель по натуре, способный самую безвыходную ситуацию поставить себе на службу. Люди, подобные ему — это золотой фонд нации; пока они есть — страна живёт, народ не сходит с исторической арены.

003

Чрезвычайно интересен и финал повести. Прошедший всю Великую Отечественную войну и в придачу Японскую кампанию, Фёдор Астахов возвращается домой. Через всю Россию идёт эшелон с демобилизованными солдатами. Что в этой поездке — только радость, ликование? Оказывается — нет, не только… «Этот эшелон — просто чистый ад!» — говорит Корнев. Солдаты, и без того начисто опьянённые и победой, и свободой, разогревают свою радость ещё и водкой, гульбой, драками… Каждый такой эшелон, если не держать его в крепких руках, может превратиться в неуправляемую и опасную орду… И вот Астахов получает от маршала Малиновского своё последнее боевое задание: довести один из таких составов в Москву. Снова герой оказывается в центре кризисной ситуации.

И здесь Борис Корнев даёт читателям ещё одну психологическую максиму:

— Любые резкие изменения в жизненном укладе вначале всегда сопровождаются неопределённостью и неуправляемостью. Именно в это время толпа самопроизвольно выталкивает на поверхность своих лидеров. Нужно было очень быстро и в каждом вагоне найти такого, за кем позднее в хаосе всеобщего столкновения пойдут все. И командиры тоже. Нужно было так сработаться с этими «вожаками», чтобы они поняли, осознали…

Итак — война начинается и заканчивается хаосом. И в обоих случаях на пути у хаоса встают такие люди, как Фёдор Астахов. Так ли часто они обращают на себя внимание наших писателей? В советское время любили писать о героях, но подходили к ним совсем с иной стороны. Можно сказать, что психология подвига у нас не разрабатывалась совершенно, а ведь подвиг — это, прежде всего, противостояние хаосу. В этом смысле повесть Бориса Корнева можно назвать уникальной: по крайней мере, на моей памяти это единственный случай, когда о подвиге пишет не просто литератор, но специалист-психолог, который может силу художественного образа соединить с глубиной научного постижения.

Сам автор, рассуждая в предисловии о потере исторической памяти в новых поколениях России, говорит так:

— Духовная инфантильность и социальное безразличие, постепенно поражающие современную молодёжь, могут вконец исковеркать её сознание, и тогда все мы неотвратимо придём к ещё больше трагедии, чем та, что случилась в прошлом веке. Наверное, нужно каждому приложить руку к тому, чтобы отвести беду. Сделать что-то своё. Пусть мизерное, но так нужное для детей, для истории, для памяти…

Несомненно — повесть «Дальтоник», это для Бориса Корнева и есть то «немногое, но нужное», что он противопоставляет наступающему хаосу. Его более поздние книги — и зрелые, и глубокие, и чрезвычайно интересные, — говорят всё-таки о иных вещах, а вот «Дальтоник» настоятельно нуждается в широкой аудитории. Точнее сказать, современная широкая аудитория нуждается в нём. Это не та книга, что пишется «на любителя», на «узкий круг»: её уроки полезны именно сегодня, и надеюсь, со временем дойдут до многих.

Алексей Бакулин