Сны Виктора Кречетова

Наиболее полно творчество Виктора Николаевича Кречетова представлено на страницах выпущенной в 2014 году «Книги снов» – сборника стихотворений, рассказов и воспоминаний. Название весьма туманно указывает на основной эстетический принцип писателя; однако, своеобразие этого принципа таково, что туманное указание – самая подходящая в данном случае характеристика.

Сравнение жизни со сном почти так же очевидно и почти столь же плотно укоренено в культуре, как и их противопоставление. Мы имеем дело со сравнением, которому не суждено стать банальным. Иначе как могло бы есенинское восклицание быть поэтически энергоемким, если пьеса Кальдерона была написана в начале XVII столетия? Точность сравнения жизни и сна такова, что люди всегда будут наделять его формулу своим личным содержанием. В литературе уникальность этого содержания определяется контекстом проживания сна писателем и читателем. Если Есенин «проскакал на розовом коне», то Ницше говорит устами противного Заратустре мудреца: «Живи в мире с Богом и соседом: этого требует хороший сон. И живи также в мире с соседским чёртом! Иначе ночью он будет посещать тебя». Однако формульная суть сравнения едина, сколь бы разные значения не привносил контекст.

Кречетов к подобным вневременным общечеловеческим образам и смысловым конструкциям  обращается постоянно. Поэтому его тексты живут как бы своей жизнью, совершенно не заботясь о литературной конъюнктуре, о чем упомянул в своей статье «Современная несовременность» Николай Коняев. Несмотря на стиль и некоторые предметные детали, при чтении книг Кречетова может создаться впечатление, что они могли быть написаны когда угодно – двадцать, пятьдесят, сто лет назад. Дело в том, что в художественном мире писателя время – измерение не конкретное и о нем, в сущности, не стоит ни думать, ни говорить («Пусть бежит неуемное время, / Пусть не властен над ним человек…»). Однако в центре внимания автора очень часто оказывается сиюминутное. В этом нет никакого парадокса – служение минуте и понимается поэтом как победа над временем. Запечатленное мгновение могло произойти когда угодно, точнее, в сущности, не важно, когда оно произошло.

Свойственное сну восприятие времени тесно связано с соответствующим восприятием пространства и наполняющего его предметного мира. Что вообще влечет за собой сравнение жизни со сном? Прежде всего, иллюзорность всего происходящего. Невозможность для человека точно оценить какое бы то ни было явление. Противоречащее, казалось бы, логике и здравому смыслу перетекание одних форм в другие. Во сне все странно и удивительно, или, наоборот, странное и удивительное воспринимается к нечто само собой разумеющееся. Все это связано с тем, что сам сновидец одновременно является самим собой и кем-то еще («Я снился бабочкой себе…»). Этот переход личности в другое качественное состояние, при котором личность, тем не менее, остается самой собой, очень часто изображает в своих произведениях Виктор Кречетов: «Душа во сне уходит на разведку / И обживает новые миры. / Иных координат взрывая сетку, / Она, как стриж, срывается с горы. / И там, вдали, в неведомых пределах / Где ей, возможно, уготован дом, / Моя душа, оставившая тело, / Печется и страдает о земном».

Земное, сиюминутное, как сказано ранее, играет в творчестве писателя огромную роль вместе с тем, что он постоянно задается большими (то есть, неразрешимыми) вопросами. Через это противоречивое сочетание Кречетов и определяет, по сути, человеческую онтологию. Быть человеком (поэтом) это и значит – быть здесь и «не здесь». Созерцать бесконечность и до дрожи пленяться ничего не стоящими мелочами. Обращаться к Богу и сомневаться в том, что он есть. Благодарить его «за счастье тихое дышать и жить» и проклинать свое существование, обреченное на бессмыслицу повседневности и скорую смерть, не приносящую понимания смысла.

Большие вопросы, разумеется, все связаны с эсхатологией. Кречетов решает эти вопросы, высказывая противоречивые предположения и таким образом констатирует их принципиальную нерешаемость для человека. Вся жизнь, включая и ее необходимый итог, показана и в прозе, и в поэзии автора как тайна: «Посеюсь маком, расцвету сиренью / И протеку таинственным ручьем / И уподоблюсь ангельскому пенью / Но только знать не буду я о том».

Человек имеет материальную – тленную, глупую природу, но сквозь эту материальность прорастает дух, поскольку чутко воспринятая жизнь не только необъяснима, но и чудесна. Сон жизни ярок и ощутим. Потому и переход в иное качество, совершаемый героем Кречетова во сне, иногда вызывающе чувственен: «Виденье странное ему / Являлось по ночам – / Как дева, раздвигая тьму, / Идет сквозь иван-чай. / Не дочь она и не сестра / И вовсе не жена. / Плывет – проворна и быстра – / До пят обнажена. / А сам он – этот иван-чай, / Растущий у дорог, / Ее ласкает невзначай / И плавится меж ног».

«Книга снов» – это книга о жизни; о смерти живой человек может только строить домыслы. Если быть честным с собой – противоречивые домыслы, поскольку ничего о смерти не дано знать с определенностью (и, что важнее, не дано вместить живому сердцу).

Человек в произведениях Кречетова обречен на одухотворенную материальность, эта лежащая в самых основах бытия антиномия и дает ему напряжение. Элемент трагизма в таком мировидении связан не столько с умонепостигаемостью предельных вопросов, сколько с иррациональной невозможностью человека смириться с порядком вещей. Иначе говоря, ответы на большие вопросы как раз есть, но от этого человеку не легче: «Осень ранняя. Гроздья рябины / Провисают на тонких ветвях. / День пока еще кажется длинным, /  Свет сияет еще в облаках. / Но уже удлиняются тени / И тревожно бегут по земле, / Словно светлые к Богу ступени, /  А взбираться не хочется мне. / Оттого то тоска прожигает / До последних до самых глубин, /  Что и чувствует сердце, и знает, /  Но не верит, что выход – один».

Художественное мировосприятие Кречетова весьма напоминает бунинское: мир увиден как тайна. В этом мире и все проходит (поскольку существует время), и ничего не проходит (поскольку его, в сущности, нет). Жизнь – болезненная и пронзительная нота, звучащая и бесконечно долго, и мгновенно. Лучшие рассказы Кречетова вызывают в памяти знаменитую фразу из «Жизни Арсеньева»: «Как ни грустно в этом непонятном мире, но он все же прекрасен…».

Подкрепляя ассоциативную параллель с Буниным, нельзя не упомянуть, что образ автора зачастую рисуется как образ созерцателя. Огромную роль играет в мире Кречетова природа, ее способность восхищать, потрясать, утешать, делать человека счастливым. На страницах его книг повсеместно представлен эротизм – вполне земной, но сквозь телесность, воспринятую поэтом как чудо, прорастает нечто высшее – любовь тоже интерпретируется в бунинском ключе.

Характеризуя творчество Кречетова, нельзя упустить из виду также мотивы детства и ребенка. Их появление не удивительно, поскольку Виктор Николаевич, помимо прочего, легендарный педагог – многолетний бессменный руководитель юношеского литературного клуба «Дерзание» в Аничковом дворце. Однако я говорю не о темах детства и учеников в воспоминаниях и прозе; детство в творчестве Кречетова явление, по преимуществу, не возрастное (во сне возраст также относителен, как и время). Творческое и созерцательное начала – талант и способность восхищаться, во многом, мыслятся автором как имманентные детству. Детской по своей природе является и способность всерьез и просто подходить к предельным вопросам бытия (потому и Бог у Кречетова – «талантливый вселенский мальчик»). Герои писателя сталкиваются на своем пути с необходимостью не забыть или, наоборот, вспомнить то самое главное (детское), что и дает сну существования его прекрасный смысл.

Именно потому реалистичные наблюдения в прозе Кречетова, относящиеся к «злобе дня», вводятся для уточнения душевного облика героя. Во многом, этим и объясняется классичность писателя, о которой писал в своей работе «Дворцовый садовник» Алексей Ахматов. Классичность как способность идти за смыслом, не размениваясь на второстепенное.

Гражданская проблематика в произведениях Кречетова если и присутствует, то как фон, необходимый для выявления того сущностного, что беспокоит автора. Самые важные мировые процессы, за которыми следит поэт, это жизнь природы и человека. Взрослый суетный мир часто присутствует у Кречетова примерно в том же качестве, как в одном из стихотворений –вражий глаз, следящий за краем черемух и рябины, поскольку «…Не дает ему покоя / Мир счастливых дураков, / Наш простор и все такое / Что дано нам от веков». Счастливым дуракам (созерцателям) и детям дана высшая серьезность, которая несчастным дуракам (взрослым) может явиться разве только во сне.

Взрослой тоски у писателя, разумеется, предостаточно: «Я хорошо знаю, что в моей жизни больше не произойдет никаких перемен, и все будет так, как уже есть. Если же и случится что-нибудь, то будет оно незначительно и взволнует, может быть, лишь на несколько дней…» (рассказ «Маленькая история одной любви»). Герои произведений и лирический субъект в стихотворениях Кречетова нередко сталкиваются с тем или иным «хорошо знаю». Это «хорошее» знание, преходящее вследствие утрат, способно отравить безысходной тоской всю огромную жизнь с ее простыми чудесами. И никуда от этого «хорошего» знания человеку деться невозможно, и оказывается, что все было зря…

Но личность сновидца (живущего) вопреки его «хорошо знаю» и вопреки даже собственной его воле перетекает в другую форму, и снова «Глядит мальчишка на зорю / Душой исходит от восторга». Во сне и в мире все непостижимо и просто – бабочка, цветок, ручей, птица, ребенок и писатель, который превращается в них.

Автор: Роман Круглов.