Образ «колодца истины» в произведениях Эдгара По и Шарля Бодлера

Метафора «колодца истины» – достаточно старинное понятие, употреблённое некогда Демокритом. Это, своего рода, концептуальная модель, которую можно найти в разных языках и культурах. Это не изолированная метафорическая модель, вследствие своего глубокого возраста она принадлежит к фундаментальным концептам. Она могла возникнуть в произведениях Бодлера независимо от того читал ли он труды американского писателя в этот момент или нет. Как пишет исследовательница Калашникова Л.В. в своей диссертации «Метафора как механизм когнитивно-дискурсивного моделирования действительности», «в основе всех языков лежат изоморфные множества семантических элементов – врождённых фундаментальных концептов» [2;274].

Рассказ Эдгара По «Низвержение в Мальстрем» презентует эпиграф, строку Джозефа Гленвилла, где упоминается колодец: «Пути Господни в Природе и в Промысле его не наши пути, и уподобления, к которым   мы   прибегаем,   никоим  образом  несоизмеримы  с  необъятностью, неисчерпаемостью и непостижимостью  его  деяний,  глубина  коих  превосходит глубину Демокритова колодца» (перевод – Богословская). Таким образом, автор изначально связывает понятие непостижимости мироздания и образ колодца, вводя метафору о философской глубине Демокритова колодца. Упоминание это мы находим не единожды: «то, глубочайшее демокритова колодца, что таилось в бездонной глубине зрачков» Лигейи волнует Эдгара По и в другом рассказе, подтверждая философское восприятие образа колодца. Тем не менее, в рассказе «Убийство на улице Морг» Эдгар По устами Дюпена противоречит самому Демокриту, высказывая, что «Правда не всегда на дне колодца» («Truth is not always in a well»), это мнение утверждено детективом, который привык сложное видеть простым, разбирая на составные элементы.

Стоит предположить, что колодец Эдгара По одновременно сопряжен с истиной и мучительной бездной, ведущей к познанию и наделённой таинственностью.

Первоначально хотелось бы обратиться к трактовке  образа колодца в мифологии. Вода обладает многозначными толкованиями и символизирует в древних представлениях о мире границу между земным царством и загробным миром. Славянская мифология  рассказывает о том, что «в космогонических мифах вода ассоциируется с первобытным хаосом, когда ещё не было ни неба, ни земли, а были во вселенной только тьма и вода» [4; 80].

Исследовательница Гаврилова А.С. в своей статье «Колодец как источник новой жизни» называет колодец «каналом связи с потусторонним миром» [1;12-16]. Как повествует «Полная энциклопедия символов» под редакцией В.М Рошаля, «В кельтском эпосе священные колодцы дают доступ в иной мир, обладают магическими свойствами и содержат целебные воды» [3;125]. Общим толкованием для образа колодца является его связь с теневой реальностью, неизведанным пространством инобытия.

Образ колодца в рассказе Эдгара По «Колодец и маятник» является непосредственным порождением бездны: «Будь мой рассудок в ином состоянии, у меня бы хватило духу самому броситься в пропасть и положить конец беде, но я стал трусом из трусов» (перевод – Е. Суриц), («In other conditions of mind I might have had courage to end my misery at once by a plunge into one of these abysses; but now I was the veriest of cowards»).

Однако колодцы не несут освобождения от земного мучения, они являются воплощением жадной и мучительной бездны: «К тому же из головы не шло то, что я читал о таких колодцах — мгновенно расстаться с жизнью там никому еще не удавалось» (перевод – Е. Суриц), («Neither could I forget what I had read of these pits – that the sudden extinction of life formed no part of their most horrible plan»). Метафора, связанная с колодцем, трактует его как живое и ненасытное существо: «Посередине зияла пасть колодца, которой я избегнул» («In the centre yawned the circular pit from whose jaws I had escaped»).

Кроме того, колодец выступает в качестве нравственной пытки («torture»), несущей страдания, и приравнивается к пропасти самим автором: «Инквизиторы прознали, что мне известно о колодце; его ужасы предназначались таким дерзким ослушникам, как я; колодец был воплощенье ада, по слухам, — всех казней. Благодаря чистейшему случаю я не упал в колодец. А я знал, что внезапность страданья, захват им жертвы врасплох — непременное условие чудовищных тюремных расправ. Раз уж я сам не свалился в пропасть, меня не будут в неё толкать» (перевод – Е. Суриц), («My cognizance of the pit had become known to the inquisitorial agents — the pit whose horrors had been destined for so bold a recusant as myself — the pit, typical of hell, and regarded by rumor as the Ultima Thule of all their punishments. The plunge into this pit I had avoided by the merest of accidents, I knew that surprise, or entrapment into torment, formed an important portion of all the grotesquerie of these dungeon deaths. Having failed to fall, it was no part of the demon plan to hurl me into the abyss»).

Колодец – носитель страшной правды, ведущей к безумию героя рассказа: «прохлада колодца показалась мне отрадой. Я метнулся к роковому краю. Я жадно заглянул внутрь. Отблески пылающей кровли высвечивали колодец до дна. И все же в первый миг разум мой отказывался принять безумный смысл того, что я увидел. Но страшная правда силой вторглась в душу, овладела ею, опалила противящийся разум. О! Господи! Чудовищно! Только не это! С воплем отшатнулся я от колодца, спрятал лицо в ладонях и горько заплакал» (перевод – Е. Суриц), («the idea of the coolness of the well came over my soul like balm. I rushed to its deadly brink. I threw my straining vision below. The glare from the enkindled roof illumined its inmost recesses. Yet, for a wild moment, did my spirit refuse to comprehend the meaning of what I saw. At length it forced – it wrestled its way into my soul – it burned itself in upon my shuddering reason. – Oh! for a voice to speak! – oh! horror! – oh! any horror but this! With a shriek, I rushed from the margin, and buried my face in my hands – weeping bitterly»).

Герой боится колодца, для него его бездна – самая жуткая участь: «Смерть, — думал я,— любая смерть, только бы не в колодце!» («Death,” I said, “any death but that of the pit!”»). Избавление от пропасти колодца приходит от другого человека: «Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя сознанье, уже падал в пропасть» («An outstretched arm caught my own as I fell, fainting, into the abyss»).

Образ колодца появляется несколько раз на страницах поэзии Шарля Бодлера. Проанализируем сходство воспринимаемого образа колодца Бодлером и По.

Колодцы в стихотворении «L’Irrémédiable» приводят ко злу, подобно колодцу рассказа Эдгара По. Это «Колодцы истины, ясные и чёрные, / Где дрожит мертвенно-бледная звезда» («Puits de vérité, clair et noir, / Où tremble une étoile livide …»). Итогом чего является мрачная истина в духе По: «Сознание – во Зле» («La conscience dans le Mal»).

В колодцах Бодлера можно найти слёзы  старух (стихотворение «Les Petites Vieilles»): «эти глаза – колодцы из миллиона слёз» («Ces yeux sont des puits faits d’un millions de larmes…»).

Как антитеза «колодцам истины», у Бодлера существуют «колодцы глупости и ошибок», причём они так же не имеют дна, как колодец – «зияющая бездна» По (стихотворение «Danse macabre»): «Неисчерпаемые колодцы глупости и ошибок! / Древней боли вечный перегонный аппарат!» («Inépuisable puits de sottise  et de fautes! / De l’antique douleur éternel alambic !»). Эти колодцы такие же древние, как колодец Толедо Эдгара По, и служат античной боли, являясь её инструментом.

В стихотворении «Le vin de l’assassin» прослеживается влияние Эдгара По, так как герой Бодлера использует колодец для убийства, подобно инквизиторам из рассказа «Колодец и маятник», желающим сбросить туда главного героя. Герой Бодлера бросает в колодец свою жену: «Я кинул её на дно колодца, / И я даже столкнул на неё все блоки обода» («Je l’ai jetée au fond d’un puits, / Et j’ai même poussé sur elle / Tous les pavés de la margelle»).

Мы приходим к выводу, что образ колодца у обоих авторов обладает негативной коннотацией и имеет метафорическую окраску, связан с образом бездны, зла, страданий. Хотя по исследованиям Wetherill P. M. эстетическая система Бодлера сложилась до встречи с текстами По («Car, bien longtemps avant de connaître Poe, il avait découvert et élaboré les éléments fondamentaux de l’esthétique poesque») [6;33] и является типологически схожей по многим параметрам, образ мрачного колодца истины отчасти мог быть заимствован Бодлером, особенно после перевода им рассказа «Колодец и маятник», опубликованного в 1852 году.

Образ колодца являет собой путь в загробный мир и символизирует пограничное состояние. Согласно книге Данте Алигьери «Божественная комедия», восьмой огненный круг ада с раскалённым песком, где души грешников находятся в десяти рвах, обладает колодцем в самом центре, что ведёт в заключительный девятый адский круг. Скорей всего, это и стало прообразом колодца Толедо из рассказа Эдгара По «Колодец и маятник». «Колодцы истины» Бодлера также не отличаются добродушием, так как используются в качестве орудия смерти, или превращаются во вместилище слёз, являются механизмом «античной боли», ведут к осознанию всевластия тёмной стороны бытия.

Список использованной литературы:

  1. Гаврилова А.С. Колодец как источник новой жизни. К реконструкции элементов славянской мифологии // III Международная научно-практическая конференция “Традиционная культура славян в XXI веке”. Сборник трудов. – Минск: ЗАО “Белхардгрупп”, 2010. – 136 с.
  2. Калашникова Л.В. Метафора как механизм когнитивно-дискурсивного моделирования действительности: дис. … д-ра филол. наук: 10.02.19 – Орёл, 2006. – 409 с.
  3. Полная энциклопедия символов. – СПб: Сова, 2006, т. 2. – 515 с.
  4. Славянская мифология: энциклопедический словарь. – M.: Международные отношения, 2002, с. 80.
  5. Edgar Allan Poe. Contes. Essais. Poèmes / Édition établie par Claude Richard. – Paris : Éd. Robert Laffont, 1995. – 1620 p.
  6. Wetherill P. M. Charles Baudelaire et la poesie d’Edgar Allan Poe. – Paris : Nizet A. G., 1962. – 221 c.