Образ поэта в творчестве Поля Верлена и Александра Блока

В литературных течениях всё взаимосвязано. Одно вытекает из другого. Символизм берёт начало от романтизма, русские символисты отталкивались в своей теории от французских символистов. Литературовед И.И.Гарин считает, что Поль Верлен не скрывает своей зависимости от «парнасцев» и Бодлера, «как позже русские символисты не прятали своей преемственности от автора “Мудрости”, “Сатурнических поэм” и “Галантных празднеств”».

Борис Пастернак точно охарактеризовал связь реальности и символизма, как литературного метода. Он обращается к представителям данного литературного течения: «Они писали мазками и точками, намёками и полутонами, не потому, что так им так хотелось, и что они были символистами. Символистом была действительность, которая вся была в переходах и броженье, вся что-то скорее значила, нежели составляла, и скорее служила симптомом и знаменьем, нежели удовлетворяла».

Борис Пастернак также находит общие точки соприкосновения поэзии этих двух трагических поэтов: «как реалист Блок дал высшую и единственную по близости картину Петербурга в этом знаменательном мельканье, так поступил и реалист Верлен, отведя в своих непозволительно личных исповедях главную роль историческому времени и обстановке, среди которых протекали его падения и раскаянья».

Интересно, что и герой Верлена, и герой Блока живут как бы вне общества и истории, витая в символических пространствах образов, создавая пейзаж души. Во множестве верленовских стихов появляется мотив сумерек, всевластного рока, который окутывает землю, у Блока это «жизни сон тяжелый», который душит его лирического героя, образ тумана и сумерек так же часто повторяется в его строках. То есть, поэты равно ощущают зыбкость бытия, разочарование часто угнетает их души.

Поль Верлен называет себя «тщедушным трубадуром Парижа» («chétif trouvère de Paris»), Александр Блок говорит: «Я – одинокий сын земли». Удивительна похожа по эмоциональным краскам нарисованная в стихах картина осеннего листа и ветра Верлена и Блока. Прочитаем стихотворение Верлена «Осенняя песня»:

Les sanglots longs
Des violons
De l’automne
Blessent mon cour
D’une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l’heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure,

Et je m’en vais
Au vent mauvais
Qui m’emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.

В переводе Валерия Брюсова это стихотворение звучит так:

Долгие песни
Скрипки осенней
Зов неотвязный,
Сердце мне ранят,
Думы туманят,
Однообразно.

Сплю, холодею,
Вздрогнув, бледнею
С боем полночи.
Вспомнится что-то.
Все без отчета
Выплачут очи.

Выйду я в поле.
Ветер на воле
Мечется, смелый.
Схватит он, бросит,
Словно уносит
Лист пожелтелый.

Поэт оторвался от мира своим особым ощущением реальности, подобно сухому листу. Носимый жизненными ветрами, герой не знает душевного покоя. Александр Блок вторит ему:

 

Неправда, неправда, я в бурю влюблен,
Я люблю тебя, ветер, несущий листы,
И в час мой последний, в час похорон,
Я встану из гроба и буду, как ты!

Я боюсь не тебя, о, дитя, ураган!
Не тебя, мой старый ребенок, зима!
Я боюсь неожиданно колющих ран…

Оба лирических героя сравниваются с носимыми на ветрах злого времени сухими листьями. Оторванность от ветви  прежних представлений о жизни и счастье будит в них ярость и тоску. Вместе с лирическими героями мятётся вся эпоха. Её перелом выражается в этих мёртвых листах, сорвавшихся баркасах, сумерках, тяжёлых снах, чужих женщинах – везде туманность над грядущим. Оба героя изранены сомнениями и слышат похоронный звон по мирной жизни, но, также, оба способны к раскаянию и приходят к высшему началу и смирению в своих пронзительных молитвах.

Мироощущения поэтов болезненны и спроецированы на портреты лирических героев. Томясь в современной эпохе, оба ищут спасения и отчаиваются. Оба являются гражданами своего отечества. Оба подвержены любовным переживаниям, оба способны восходить к трансцендентальной реальности. Два поэта, непохожие внешним звучанием поэтических голосов, запечатлевшие социальные взрывы в унисон своим внутренним страданиям по причине утраченного счастья и невозможности пребывать в лучезарном детском неведении, стали громогласными выразителями сложного перелома времён, которому название «Серебряный век».