Большие окна в маленький мир

(О новой книге Вячеслава Овсянникова «Голова Орфея»)

В книге собраны критические и литературоведческие работы известного петербургского писателя, также обширно представлена его автобиографическая и дневниковая проза. В одной из будничных записей Овсянников информирует любопытного читателя, что «в комнате Меньшикова нет окон». На самом деле окна имеются, они полукруглые, составные, а вот о том, что квартира является пространной и располагается на двух уровнях или двух этажах, повествователь почему-то умолчал. Но если окна вызвали у него такое недоумение, то взял бы уважаемый Вячеслав Александрович топор или лом и прорубил бы из моей комнаты нормальные проемы для окон в Европу, а то и в целый мир. Да вот с пробивной, таранной силой у нашего мощного прозаика, а он и, правда, из числа сильнейших писателей, имеются проблемы, – ему никак не добраться, не выйти не только на европейского книгочея, но и на «широкого» – питерского. Препятствий и препон различного характера (в том числе и национального) слишком много.

И все же для чего написано «В комнате Меньшикова нет окон»? Возможно, чтобы поддеть, подначить, что у меня как у писателя кругозор маленький, недостаточный? И тут же показать, что в «Голову Орфея», которая вовсе не пустая, а наполнена до макушки мозгами да извилинами, по сути вбита да еще с утаптыванием вся бесконечная информация о мировой литературе с ее гениями и писателями-гиенами (здесь и шумерские мудрецы, и Аристотель… Пушкин и Вольтер… Цветаева и Тихонов… Вознесенский и Рубцов… Токажевская и Лазунин…). У меня с подобными сведениями куда жиже, так что из моей черепушки их ложкой черпать или хлебать не получается. Однако моего ограниченного кругозора и слабого зрения хватило, чтобы заметить одиночные, то есть без свиты и предупредительных звонков мне, появления мистического писателя Овсянникова в питерском местечке или микрорайоне Форель (бывший пролетарский городок Кировского завода), где пусть безоконно, но все же безоковно проживаю я в загадочной комнате-квартире. Дом самого Вячеслава находится относительно близко, в двух остановках (на трамвае, автобусе) от меня, так что появления его на «моей» территории вовсе не сенсационные, а скорее всего, вполне ожидаемые, деловые. Бывая в Форели, он обычно посещал меня, однако, как оказалось, в нескольких случаях благополучно проходил мимо («здесь живут мои друзья, и дыханье затая»), но не при какой погоде не проскакивал без остановок возле форельского округлого прудика, находящегося за ДК «Кировец». Этот Дом культуры с давних советских пор располагается в бывшей усадьбе приближенного к императору Сиверса, а у Овсянникова семейная дача находится как раз около станции Сиверская. Выходило, что в Форели Вячеслав чувствует себя как на своей даче, как в своем доме, как у себя самого.

Как-то Овсянников в очень позитивных, даже восторженных тонах высказался об этом прудике, назвав его компактным, контактным, «одноактным», на берегах которого могли быть разыграны «многоах!тные» спектакли из дворянской и не менее таинственной современной жизни. Писатель азартно предположил, что пруд хранит множество петербургских загадок, что он до краев заполнен столичной мистикой, что на его дне могут находиться невообразимые вещи и «вещие предметы». Но о том, что там может пребывать голова Орфея речь тогда (так глубоко) не заводилась. Я как местный житель не сказал бы, что о прудике ходили какие-то светлые или жуткие легенды, но о неком ночном свечении и непродолжительных появлениях слабозвучащих шаров над водной поверхностью досужные разговоры порой велись.

Форель как трель, как всё музыкальное и поэтическое, приманивала Овсянникова к себе. Форельский прудик притягивал, как округлый магнит… Если писатель не заметил в моей квартире окон, то в определенный момент в прудике, увеличенном иллюзорно в разы, узрел Эгейское море, в котором по преданиям античности после того, как безудержные вакханки растерзали Орфея, оказалась голова этого мифологического певца. Из глубин Эгейского моря время от времени, эге, доносится красивое пение. Говорят, что Форельский пруд иногда тоже что-то исполняет…

Вот и Овсянникова потянуло в сторону умозрительного «Форельского моря», и как человек посвященный он быстро предположил, что зазывные концерты давал не сам прудик или на его берегу шансонье Рудик, а пребывавшая на дне условная голова Орфея.

Форель – Ариэль. Вокруг великие певцы. Вокруг всё поет. Это вам не шутка, если в одном месте оказались сразу две античные знаменитости: певец Орфей и его импресарио, повелитель эфира Ариэль. Голову одного тянуло к небу, а голову другого – на феноменальном контрасте – ко дну.

У Вячеслава Овсянникова в критическом багаже, пока что промолчим о мировом вояже, имеется статья «Авангард», входящая в состав рецензируемой книги, в которой автор следующим образом высказывается о Малевиче (Палевиче от слова «спалиться») и его квадрате: «Черные дыры существуют в космосе, имеются квадратные дыры-окна как мира, так и антимира. Квадрат – это энергия в себе, а не из себя. Вот она в себя и затягивает, как чудовищный водоворот, воронка». Хотя форельский искусственный прудик имеет округлую форму, он мог своими характерными природными особенностями притягивать Овсянникова пусть не в себя, но к себе – на опасное, но все же приемлемое расстояние. Ну и хорошо, что безжертвенно, а как бы культурно приглашал присесть на береговую скамейку – к безобидным посиделкам и к философским раздумьям – безделкам. Опять-таки круглый пруд, похожий на «ноль» и на петлю, может воздействовать на писателя так, что тот в один прекрасный момент возьмет да безудержно сунет в него свою голову, перегруженную философскими и литературоведческими выкладками.

Даже имея смутное представление о связи «орфеизма» с масонством, я могу назвать неслучайными частые появления Овсянникова в сочиненном и начертанном мной так называемом Форельском треугольнике, в трех угловых точках которого находятся православный храм, новоапостольская церковь и моя квартира в доме 144 по проспекту Стачек. Однако условные масоны Форели ничего жуткого ни со мной, ни с Овсянниковым не сотворили. Во всяком случае красными кирпичами не закидывали и в пруд на откорм рыбам с раскачкой не зашвырнули.

Продолжим дальше перечень причин частого появления неравнодушного прозаика в Форели. Ведь музыка и стихи звучали для Вячеслава не только из пруда, но и из ДК «Кировец», находящегося так близко, что до него можно рукой дотянуться. А что если Овсянников возглавлял в нем кружок народного пения, проводил репетиции с хором женщин? Быстренько представим высоких полногрудых певиц и стоящего перед ними с дирижерской палочкой низкорослого Вячеслава. Что ж, дирижеры и певцы маленького роста на каблуках-платформах это вполне реально. Взмах палочкой, и над гладью близлежащего пруда звучат дивние хоровые композиции, заглушающие на время песни придонной головы Орфея. Функционирует в ДК и оперная студия, где, вполне возможно, разучиваются арии или вокальные партии обитателей дна из «Варяжского гостя» и «Русалочки».

Стоп! В Форели в до- и перестроечный период располагались опера-менты из Кировскго районного ОВД. Здесь работал небезызвестный Андрей Кивинов, написавший суперпопулярный «Кошмар на улице Стачек», на основе которого сняли бессмертный сериал «Улицы разбитых фонарей». В Форели по существу находится источник современной трагедийно-комедийной прозы об удивительно ярких и жизненно-реалистических милицейских-полицейских не только Петербурга, но и всей России. Прозаик Овсянников тоже не слабо припадал к этому источнику. Ведь все его значимые произведения по сути о жизни ментов, это и «Человекопад» и премиальная повесть «Загинайло», А всё остальное у него, это и философия и литературоведение, как раз к ментам клеится и лепится, наручниками приковано. Теперь форельский «кивинский» отдел угрозыска располагается в другом месте, старый дом частично сгорел, пребывает под зеленой сохранительной сеткой, но по-прежнему стоит в 70 метрах от воды. Вячеслав мог бы, наверное, написать «Прогулки с Кивиновым вокруг форелско-орфейского пруда», но получились «Прогулки с Соснорой». Пожалуй, лучше пройтись с поэтом среди сосен, чем с полицейским кругами по прогулочному дворику в знаменитой тюрьме «Кресты».

Видимо, некое особое чувство свободы и всецелой раскрепощенности охватывает Овсянникова, когда он приходит на значимый бережок, хотя рядом не так уж и давно располагались служебные помещения довольно жестких правоохранителей и свободоограничителей. Еще бы нет. Ведь в Форели в нескольких зданиях, соседствующих с прудом, до революции располагалась психбольница Всех скорбящих. Здесь по сей день пришедшие имеют полное медицинское и конституционное право шизеть и вольнодумничать сколько угодно. Вот Вячеслав скорее всего и появляется здесь, чтобы расслабиться и на расслабоне слушать пение и стихи, исходящие из орфеевой придонной головы. К тому же считаю, что некоторые рассказы и статьи написаны Орф-сянниковым, когда он находился в неадеквате, в болезненной расторможенности, как Гоголь. Вот в таком состоянии он, пожалуй, и написал сакраментальное о моей палате-квартирке «В комнате Меньшикова нет окон».

Но, конечно, главный повод посещений Вячеславом Форели-орели это навестить меня-бесфартового и послушать мой приятный для слуха юморок-ветерок о том, что проза Овсянникова – это «вкуснянка», а не противная каша «овсянка» – и тихо, по-доброму посмеяться над моим заявлением, планируемом к озвучиванию на Центральном телевидении, что каждому поэту надо хоть раз в жизни прочитать «Голову Орфея». Это как требование рекламодателя об обязательтном приобретении и использовании «Лошадиной силы», одним из градиентов которой является овёс.

Вот, наверно, и все причины, по которым Вячеслав мог регулярно посещать в одиночку форельский пруд, предпочтя его тем, которые находятся около его дома и дома критика Медведева, считайте, на территории парка Алексан-дрино. Не дрыном же отгоняли простолюдина Овсянникова от тех «аристократических водоемов», но, видимо, Форельский пруд имеет некую мистическую фору и тягу перед остальными…

Я уже писал, что Вячеслав, сидя на берегу, мог внимать славной и сладостной музыкальной классике, политически расслабляться и предаваться любому вольнодумству или непринужденно делать очередные записи в свой путевой дневник. Например, такую, но уже после выхода в свет рецензируемой книги: «17 апреля. Звонил Меньшиков и рассказал, что захватив с собой книгу «Голова Орфея», направился к прудику и, сидя на скамье, начал играться с названием. Получились варианты «Голова РФ – Российской Федерации» или «Голова Морфея, Котофея, Корифея…». И наконец, «Гильотина» с разьяснением, за что и как прижизненно казнили Вячеслава Овсянникова на литературной машине для обезглавливания».

Теперь рассмотрим запись, непосредственно вошедшую в книгу: «16 мая. Шейкин опять пригласил нас с Ларисой на занятие в его секции фантастов. Я читал два своих рассказа «Одна зима» и «Эдда». Но назвать рассказами то, что я пишу, можно только условно. Это скорее какие-то поэмы в прозе, словесная цвето-музыка в образах. На слух воспринимается трудно, если вообще воспринимается. Шейкин после моего чтения об этом и сказал. Он в восхищении от моей прозы, это магическое внушение образами, составленными не логически, а музыкально, на тончайшей интуиции, которые нечто подсознательно внушают. А что? О чем? Что-то самое важное, главное, что есть в мире, в душе. Шейкин сообщил, что у него не хватает серого вещества в мозгу, чтобы так писать, он признает моё превосходство. «Так никто не пишет у нас в стране, а, может быть, и в мире. Это сложнейшая техника письма, не смысловая. Смыслами все сыты, смыслы надоели, хочется чего-то иного, прорыва, открытия. И Вячеслав Александрович это делает. Как трудно сделать хоть маленькое открытие в любой области. И в литературе – тоже. А ему это удалось. Это в мировой литературе удается только единицам. Такая проза не подлежит обсуждению».

Мне оставалось только подписаться под такими словами. Единицы в мировой литературе, так единицы… Не подлежит обсуждению, так не подлежит. Да и вообще у меня только одно замечание по книге, это про отсутствие окон в моей квартирке. Но надеюсь, что Вячеслав «отстегнет» денежек от своих баснословных мировых гонораров и поставит мне новые окошечки.

Нет, местами Овсянников просто чудесен: «Только благодаря навыкам высочайшей техники, кисть мастера может выпорхнуть из этой самой техники, как из кокона (не оглядываясь на эту технику и забыв о ней) чудесной бабочкой искусства, чтобы совершить в своем молниеносном полете мистический пируэт волшебства, дарованный неведомым божеством и непредсказуемый никакой техникой, единственный и неповторимый).

А еще очень интересна выдержка из творческой характеристики Виктора Сосноры, которую ему дал Овсянников:

«Его принцип – нападение, агрессия. Во всех книгах – психическая атака.

Он пишет в контру всем, против всех. В одиночку – огульной толпой.

Он нонконформист во всем. Таков он есть, такова его природа. «Мой

Ангель – воитель». «Меч аз». Он разделяет мир: на себя и все остальные. Цветаева разделяла на: поэты и все остальные. У него радикальней, бескомпромиссней. Он всегда против тех, кто наверху, у кого власть и богатство, он всегда с теми, кого притесняют. Он – молния, зигзаг, излом. На фоне нашей современной литературы он выглядит чем-то чудовищным, резко неправильным…».

Отдавая должное своим учителям и сотоварищам по перу, Овсянников довольно обьективно относится к критике в свой адрес: «16 декабря. Секция прозы Скокова. Посвящено модернистской прозе. Читал Акулов. Потом я, из моей авангардной прозы-поэмы «Тот день». Началось обсуждение. Злобные нападки. Детков, Пастухов, Слащинин, Батурина и другие. Называли меня: мозаист, паунтилист, пишу точкой. Калечу русский язык, выкручиваю ему руки-ноги. Вся ругань была обрушена на меня. Из всех собравшихся в зале только один нашелся, кто сказал положительное обо мне, что – написано графично, ясно, образно, двумя словами – картина. Это живопись словом. Батурина про меня сказала, что я болевой писатель. Тоже верно. Я на самом деле переживаю с болью, мучительно, мучаясь, и с болью пишу, а получается, преображаясь, живопись-музыка».

Мне кажется, что на энергозатратных характеристиках и больших статьях о великих и малоизвестных писателях, а так же литературных течениях Вячеслав Овсянников и «спалил» себя, написав всего 2-3 повести о ментах-кентах. И теперь приходит на форельский прудик охладиться или поохать и поахать по-стариковски о делах в современной прозе, посочувствовать поэту Меньшикову, у которого квартирка без… Но лучше жить без окон, чем без головы. Ведь судя по названию, Вячеслав как раз и позиционирует себя не просто как изолированного от жизни, а уже убитого, казненного через гильотину или через литературное усекновение. Трагическая фигура, что ни говорите. И это правда. Ни окон, ни дверей в либеральной России, чтобы выйти в широкий читательский мир. Преграды, препоны, психушки-цитадели. Трели Форели. А вы, чего-то другого хотели?

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).