Сборник стихотворений «Открытый космос» в Книжной лавке писателя

18 декабря 2021, Книжная лавка писателей, презентация сборника стихотворений «Открытый космос». Странным образом поэты с большей охотой читали чужие стихи, обосновывая это тем, что сборник составлялся год назад, и появились уже новые стихи, которые больше нуждаются в том, чтобы их прочитали. Стареет только своя поэзия, а чужая живет отдельно от тебя, от твоего тела, а поэтому не стареет. Так, обращаясь к стихам своих коллег, поэты проводили черту между человеком и его поэзией.

В тот вечер я замечал именно “человеческое”, непоэтическое. На задних рядах, ожидая начала, слушатели обсуждали обложки книг, которые их окружали. «Посвящаю книгу своим детям – Святославу и Дмитрию…» – прочитал мужчина. «Интересно, почему просто Дмитрий? Назвали бы Святозаром… Надо так дочку назвать, Святозар Юрьевна, звучит хорошо!».

А на первом ряду сидела женщина, которая пришла на презентацию первой. Позже, когда подключались микрофоны, собирались люди, и расставлялись дополнительные стулья, почему-то именно к ней подходили и просили помочь с книгами. Она спокойно вставала и как-то мягко освобождала от них стулья. Так повторилось пару раз. Именно её просили помочь в том, что мог сделать каждый. Создавалось впечатление, что только ей можно притрагиваться к книгам. Когда мы случайно встретились глазами, я не выдержал её взгляда, отвернулся и с сожалением понял, что и мне не стоит к ним прикасаться. До самого начала она внимательно изучала корешки толстых томов, расставленных напротив неё. Из-за своей тонкости она была похожа скорее на прилежного тихого ребёнка, гораздо более сообразительного, чем взрослые, которые заставили его тут сидеть.

В Лавке писателей играла рождественская музыка: Синатра, Хеппиньюйер и так далее. Поэтому Роману Круглову, который вел поэтический вечер, выдали микрофон, своеобразную подмогу в бою поэзии с шумом. Преодоление зазора между поэзией и читателями, по словам Романа Круглова, одна из задач этой встречи.

Говоря об акмеизме, о поэтической традиции, он так много раз повторил слово «петербуржская», что окончательно перенес нас в какой-то другой город. Петербург стал мифом, на который можно смотреть со стороны, сидя при этом на Невском проспекте. Закрался страх, смогут ли поэты говорить не только со стороны, но и изнутри, ведь упомянутая традиция акмеизма предполагает построение образов именно через конкретный предметный мир.

Развеяла этот страх первая выступающая. Когда объявили Екатерину Дедух, тот самый прилежный ребенок с первого ряда засуетился и даже как будто попытался спрятаться, убирая телефон в портфель, но был раскрыт; Екатерина вышла на импровизированную сцену и превратилась в поэта:

Тех сосен оранжевый аромат
Стоит и сейчас во мне,
Как будто я воздуха синий плат,
Растянутый в летнем дне.

В тихих стихах Дедух образное осмысление жизни происходит как раз через предметный мир. Мы входим в мир стихотворения через запах, такой прием встречается у поэта и в других стихотворениях:

Пахнет остро дождями растрёпанный пьяный шиповник.
И медовая сладость мешается с горечью в нём

Тема опьянения развивается в следующих строчках, у барной стойки оказывается само время:

Время пьёт наши жизни, как в баре привычный джинн-тоник,
И уносит бармен опустевшие рюмки имён.

Осознавая одновременно хрупкость жизни и бессмысленность борьбы за неё, Дедух при этом отказывается от «мужества» смиряться с этим.

Дай сил мне противиться этому вечно
И беречь всех, кто дороги мне, до последнего дня.

Борьба остается борьбой, так образ пьяного, до конца честного в своем безрассудстве человека развивается на протяжении всего стихотворения, становится ощущением от человеческой жизни.

Сближение мира с поэзией происходило дальше в стихотворениях Юрия Глазова. Как оказалось, это тот, кто планирует назвать дочку Святозаром. В его верлибре эта шутка будто получила поэтическое развитие. Начиная с ироничной рефлексии о поэтической деятельности:

На русском языке несложно
версифицировать так,
чтобы на выходе были
не бог весть какие стихи.

автор продолжает эту тему размышлением, что означает эта глупая фраза «к стихам своим, я отношусь, как к детям»:

Мои стихи поступили в престижный вуз —
я горжусь ими.

И завершает

Мои стихи никто не любит.
Они слишком хороши для всех.

Так конкретная игра, шутка, которая совмещает абстрактное идеальное (стихи) и бытовое несовершенное (дети), заканчивается логическим итогом – человеческим характером поэта. Не об этом ли был для меня тот вечер?

И следующее стихотворение начнется с образа детей. Но здесь уже не конкретные дети, а «дочери и сыны человеческие». Юрий Глазов выстраивает перспективу человеческой жизни, от детей к женам и мужьям, к вдовцам и вдовам, и дальше, к небытию, а точнее к «перекати-полю», который и существует только в «хрупком» сне человека. Резко прерывая это размышление, как прерывают сон, автор заканчивает верлибр бытовым, тактильным ощущением:

И стоит тебе в полудрёме
Отпрянуть от края кровати
И вдохнуть холод стены.

С подобным совмещением бытового и метафорического работает Александр Левашов. В его стихотворении сердце стучит, стучит самому Богу на нас за все проступки, начиная с самого рождения. Благодаря аллитерации, четкому ритму, повторам можно услышать стук этого глупого сердца-персонажа. Жесткое ироническое отношение к прожитой жизни – форма, которая сближает слушателя с мыслью о смерти:

и мысль о том, что жил — и ладно же,
кончается в твоём мозгу.

Это становится почти фиксацией физиологической смерти.

В следующем стихотворении Александра Левашова «Харэ меня лечить о том, что время лечит…» слышен тот же мотив, что и в стихотворении Дедух, это мотив опьяненного человека, в ярости которого – поиск смысла продолжать жить. Жить назло:

назло хорошим снам, которые не снятся,
бороться и искать, курить и прислоняться!

Здесь противопоставление абстрактного и бытового происходит на уровне глаголов. Стихотворение во многом строится на противопоставлении этих тем. Кричащая жаргонная реплика «Харэ меня лечить о том, что время лечит» тут же превращается в полет автора: «я сам лечу — смотри! — над тупостью, во лжи». Все стихотворение завершается емким и точным противопоставлением, подводящим итог всем поискам автора:

как резкий хруст кости у нежности в тисках.

Ощущение предельно конкретного хруста кости в тисках несуществующей нежности точно передает мое впечатление от стихов отдельных поэтов этого вечера.

Начали расходиться. Парень, который сидел возле меня и кивал на каждую рифму, будто награждая её орденом за заслуги и этим невероятно бесил и отвлекал, пошел разговаривать о чем-то с авторами. Пошли разговоры о том, чтобы пойти куда-нибудь посидеть; один из участников сказал, что завтра сдает экзамен в ГИБДД, заиграла рождественская музыка, и в общем жизнь продолжилась. И почему-то тут я наконец понял, что в устранении зазора между читателями и поэзией нуждаемся только мы, читатели. Поэзия в этом не нуждается, более того, этот кивающий парень, этот неуместный Фрэнк Синатра и это ГИБДД, и самое главное, этот неуместный я, с этой неуместной записной книжкой, это то, на что опирается поэзия, без чего существовать она не может. С этим открытием я и пошел писать этот неуместный отзыв.

Антон Агафонов