Основания поэзии. Поэзия и партийность

"Зимний взят". В.А.Серов. 1954 г. Фрагмент.

(О стихах Владимира Меньшикова)

Познакомился я с Володей Меньшиковым годов десять назад, а тоненький сборник его стихов я увидел у своего старого друга Александра Михайлова в начале девяностых, когда сам только вступил на стезю издателя и критика – иногда мне казалось, что это даже не стезя, а панель, а чаще казалось, что это эшафот. Поэта требует к священной жертве Аполлон – кто требует к этой жертве критика, редактора, издателя? И чья жертва круче и горше, еще неизвестно.

Эту книжечку его стихов я прочитал в квартире у Саши Михайлова, и она ко мне переехала жить после его смерти, ее же я дал, кроме последних сборников, своей жене (новые стихи, особенно те, которые печатались в Журнале с топором, она, разумеется, читала и ставила их высоко), когда она начала писать свои замечания по поводу его поэзии. Некоторые из строк и строф поэта она мне читала, и я вдруг увидел, что женщина умеет ценить не только дух, но и плоть, не только мысль, которая задевает нас, мужчин, но и саму ткань стиха, способ выражения, звучание слов и впечатление метафор и образов. Знакомые, казалось бы, стихи зазвучали по-новому, и я воскликнул: «Да ведь многое из его стихотворного творчества гениально! Не достает только эпической связности, логической многомерности!

Не достает сюжета, связывающего стихи в поэтическую вселенную!

Но разве нет цельного и единого настроения жизни? – возразила жена.

Есть.

Разве нет не изменяющейся привязанности к Родине, страсти, той же, что и в молодости?

Есть.

Нет чувства печали и горечи за неудавшуюся жизнь современной России? И эта трагическая печаль есть тоже (для примера возьмем несколько строк из его стихотворения «Проводы»)

За окном догорает рябина,
А над ней догорает закат.
С поднебесья придет холодина
Белым снегом в зияющий сад.
Затухает идея большая,
Затихает язычества злость,
Никому горевать не мешая,
Удалюсь – надоедливый гость…
Ветер тихих и вздорных относит
От избы, от высоких ворот.
Скоро кончится грустная осень,
Но не кончится русский народ!

Подпевая ветрам и печали,
Воя вместе с октябрьской страной,
Удалюсь в петербургские дали,
Чтоб вернуться зеленой весной.

Именно скорбная, почти траурная поэтическая нота делает стихи Меньшикова живыми, намокает их как кровью… Для убедительности «зачерпнем» четыре строфы из меньшиковского стиха «У колодца»:

Вечер ветреною силой
Предо мной скрипит бедою,
Деревенскою Россией,
Деревянною бадьею.
Все певучей, все надсадней
Не в дуэте с близкой ивой.
Нет мелодии отрадной,
Нет мелодии счастливой.
Нынче воля всем из тварей,
Но душе никак неймется?..
Будто бы небритой харей,
Бьют бадьею в край колодца.
Ты-то думал, с миной гордой
В край войдешь, чтобы… взорваться?
Об колодец бейся мордой,
Кровь умеет здесь смываться.

Меньшиков – и язычник, и большевик, он ожившая иллюстрация старых советских споров о партийности в литературе. И именно в связи с его поэзией можно возразить давно умершим марксистско-ленинским схемам, пытающимся втянуть и литературу, и поэзию в корыто своих тупых марксистских догм.

Начну по-детски: Марья Ивановна в школе рассказывает нам о походах Александра Македонского, голос ее звучит совершенно не так, как голос отставного военного Прохора Петровича, ее голос ну совершенно не мужественен, а еще она берется за рассказ о военных походах и сражениях. И те же ли это самые сражения и походы, или у нее они совершенно другие, чем у старого вояки? Да нет, те же самые. Что же проявляется в характере и содержании всякого рассказа, хотя бы житейского, в прозе и в поэзии, появляется ли личность рассказчика?

Проявляются Пол и Характер (о которых писал Вейнингер), проявляется и народность – но не они создают характер и судьбу стихотворения, а нечто другое, так специфически женские стихи слабее тех стихов, написанных поэтессами, в которых пол автора существует лишь как привкус, как тонкий аромат (где это требуется). Но, может быть, в творчестве должна выражаться религиозная принадлежность, отношение автора к первичности или вторичности материи, к строительству коммунизма, и автор должен и при исторических описаниях утверждать истинность коммунистического учения или истинность христианства, как у Флоровского, который математик-христианин… нет, химик… ах, нет, историк-христианин – но будет ли кто-либо доверять такому историку, или такому врачу, или такому христианскому ювелиру и слесарю? Нет. Тем более – поэту! Но есть нечто более сущностное, нежели партия, и вот это сущностное должно в стих входить, этим сущностным у Меньшикова является его деревня, деревенский народ, его крестьянство. И у апостола Павла сущностным является то, что он иудей из иудеев, а мы с Володей – русские из русских – это подлинная почва поэзии, У Пушкина: «Свободы сеятель пустынный, я вышел рано, до звезды. Рукою чистой и безвинной в порабощенные бразды…» – очевидно не христианское отношение к миру, но в стихе он и не христианин и не нехристианин, ибо у тех и других сущностна инобыийность, стихи же говорят о бытийности, они, так сказать, в евклидовой геометрии, и бразды порабощены чужой властной силой, а не сам человек их порабощает (как утверждается в христианстве), и в центре мира – человек, а не Бог. В каком же отношении тогда Меньшиков крестьянин, деревенщина, язычник и большевик? Это у него зверо-языческая и крестьянско-большевистская удочка, которую он забрасывает в наши души, а сам он объемнее и шире всех своих удочек.

Открываю наугад его книгу. Надо его стихи читать, применяясь именно к его манере, как дети применяются к булке с изюмом:

– Ах, какая булочка! – шепчет внук Паша, выковыривая изюм.

«Освежил синий ветер цветы и деревья…» – не знаю, почему синий, но верю, и синий ветер мне теперь больше нравится, чем зеленый или, не дай бог, коричневый… В конце: Подтвердит Иисус, что куда православней я того, кто пошел после церкви в разнос.»

«…пододвинув спокойно головушку-молот ближе к локтю-серпу, спит советская власть.»…

Или возьмем полностью стих «Вспоминая Нину-балерину…»:

Я представил, посмотрев на торф,
Морячка под черною шинелью,
Он уже холодненький, готов…
Достаю из шкапа водки штоф,
Чтоб, накапав, тяпнуть не к веселью.
А на улице январский снег.
Я в него бросался, словно якорь,
Чтоб не совершала ты побег,
Чтобы состоялся наш ночлег,
Но плохой я приворотчик-знахарь.

Приезжала мамку поддержать,
Хоть она полжизни как в припадках…
А тебе всего-то тридцать пять.
Тело-стать… Зовет Россия-мать,
Чтоб держала деньги в КАД и в кадках?
У тебя характер и ресурс
Стать богаче даже Линник Светки
Или молодой Натальи Фурс…
Заверша Вагановки спецкурс,
Всех пинала, словно вагонетки.
Но одна вернется – давануть,
Так что на Ваганьковом кладбище
Завершится твой недолгий путь,
Где лежать и вздрагивать чуть-чуть,
Обживая «золотое днище».
Да, бросался, словно якорь, в снег,
Но пока что никакого толку.
Видимо, готовится в побег.
Только размечтался про ночлег,
Сразу книги обвалили полку…

Нынешним вечером читаю его разухабистую критическую прозу… а журнал горит синим пламенем, завтра в 17-00 уже Презентация, а я его еще не сдал в печать. Опишет ли Меньшиков слезы редактора? Но чего-то не хватает в его прозе, в его стихах… но чего? Я и в своих стихах ищу так же, словно бы все хорошо, как в хорошем бутерброде с килькой, а не хватает… ну, да, не хватает стакана и бутылки… но нам нельзя пить.

Ладно, не очень и хотелось. Россия проходит сквозь Смутное время так же, как в 1611 – 13 годах, и ведь не в поляках было дело, их было совсем мало, они не завоевывали Русь, не они владели Москвой, не они владели Россией, и в Москве правило русское боярское правительство, и в Вологде правило правительство русское, и под Москвой залегали все сплошь русские самозванцы, да и первый Самозванец был русский, был ли он Димитрием или Гришкой, не важно, но власть захватил и целый год правил – но «не срослось» – чего же ему не хватило? Чего не хватает и нашим стихам?

Я вижу одно, что в одиночку мне на вопросы эти не ответить, и ведь судьба пока складывается из рук вон… хорошо… и славы нет, и денег нет, значит есть все основания, чтобы подниматься на небо, да к тому же собралась вкруг Журнала с топором когорта … пожалуй что гениальных «поэтов»! – неужели мы вместе не вдохновим друг друга на прорыв в бесконечность… или в вечность? Думаю, что вдохновим, считаю, что этот Прорыв уже начался. Залог тому бойцовские строчки Владимира Меньшикова:

Не дай бог, скажут, что треплюсь,
Травлю да всяко загибаю…
Я за свою родную Русь
Какой уж год здесь погибаю.

Василий Чернышев