Труба зовёт немощных

Стиль – это ответ на всё.
Свежий подход к скучному и опасному
Лучше сделать скучную вещь со стилем, чем опасную без него
Делать опасную вещь со стилем – это то, что я называю искусством
Чарльз Буковски. Стиль*

 Обобщённо герой книги рассказов Алексея Ахматова «Дело труба» – современный мужчина. Ему около сорока лет, он пребывает в так называемом кризисе среднего возраста, в полной мере испытывая его искушения. У героя довольно продолжительный период эмоциональных сбоев; он ещё не вполне сознаёт, но уже ощущает, что молодость не вечна, время ускользает сквозь пальцы. Жизненный сценарий кто-то (не сам герой, нет-нет, уж точно не он) подвергает бесконечным правкам: отменяются, запланированные ранее, яркие сцены творческих свершений и личного счастья. Взамен ему навязывается участие в спонтанно возникающих эпизодах тривиальной «человеческой комедии». «Прекрасный дилетант на пути в гастроном, – того ли ты ждал»? – вспоминаются по прочтении книги слова песни Б. Гребенщикова начала 1980-х.

«На пути в гастроном и из гастронома», собственно, начинаются и заканчиваются почти все рассказы книги, оправдывая, таким образом, смысл жаргонного фразеологизма «дело труба», означающего состояние полной безнадёги.

Что ж, это тоже тема. История литературы продолжает показывать, что она далека до полной исчерпанности. Главное – идея и язык, раскрывающий любую тему. Дело, как известно, не в том, что изображает автор, а в том, как он это делает – и это, кажется, неоспоримая аксиома вообще искусства. Однако данная аксиома всё же требует третью составляющую – вопрос во имя чего, или проще – для чего?

Пригвождённый к трактирной стойке, и не редкий посетитель борделей, Блок, создавая сомнительную в нравственном отношении «Незнакомку», поведал о ней, рисуя утончённый образ туманного видения, выявляя мучительную и сладкую грёзу.

Что такое блоковская «Незнакомка» с житейской точки зрения? Это поэтическое переложение нехитрого мужского опыта: «не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки». Отчасти с этим согласен и поэт, восклицающий in vino veritas – истина в вине! – иронизируя то ли над истиной, то ли над незнакомками, а вместе с тем над собой. И всё же язык, слова, найденные в стихотворении, казалось бы, воспевающем порок, позволяют говорить о другом: сквозь кружева иронии различим проблеск надежды – своеобразный призыв милости к падшим – для незнакомки и для самого поэта.

Не только у Блока можно найти строки, формально говорящие о безнадёге мужского существования вообще и в частности в период вышеозначенного кризиса, строки, которые между тем, обретая красоту языка, стилевую выразительность, становятся, если не опровержением, то художественным противостоянием этой самой безнадёге. Увидит ли читатель, следуя за героем книги «по пути в гастроном» и в объятия чужих жён, невидимую тропу сокровенного, собственного, так сказать, Дао героя? Увидит ли тот изначально выбранный им светлый Путь, скрытый за унылыми поприщами, на которые героя обрекают нескончаемые унылые обстоятельства? Похоже, это доступно будет редкому читателю с особо проницательным взором, обладающим способностями за протокольным описанием видеть душевные движения героя. Впрочем, и такому читателю это будет стоить немалых усилий.

Для примера два отрывка из рассказа «Семицветик».

«Господи, тошно-то до чего. А от чего тошно? Сам не пойму. Опять соврал. Сколько ж врать-то можно, а? Но до этого дойдем еще. Да, дела. И добро бы любовь неразделенная была. Добро бы я сам был нелюбим ею. Это было бы естественно, понятно и нормально. Это сплошь и рядом происходит. Этим никого не удивишь. Но чтоб ответная столько страданий приносила?! А может, одно ощущение того, что ты сам являешься объектом чьей-то страсти, накладывает сладкий груз на плечи? Только от сладости этой блевать хочется. Потому что не моя она, любовь моя. Светка, Светлана, Светик-семицветик. Лучик мой в темном царстве. Лазерный мой лучик, раскромсывающий мозг на куски. Она замужем. Сын растет. Муж — преуспевающий бизнесмен».

Так бесхитростно герой начинает рассказывать о своём чувстве. Автор, очевидно, полагает, что читатель и сам способен представить по этим более чем скупым дежурным описаниям, смятение, творящееся в душе героя. Действительно, о тонких переживаниях, неощутимых во плоти, мужчине говорить трудно, не потому ли автор и не счёл нужным искать для них иных слов, чем в приведённом фрагменте?

Впрочем, и для физических ощущений при виде любимой женщины или от лёгкого касания её руки, от поцелуя, нежного или оставляющего «искусанным в смятенье вишнёвый нежный рот», – для многообразнейших ощущений, испытываемых мужчиной и женщиной за дверьми спальни, автор не утруждает себя поиском выражений художественной формы. Он берёт количеством.

«У меня за этот период женщин с десяток сменилось. Ни с одной ничего серьезного. Если постель не серьезным чем-то считать. Спали, и разбегались в разные стороны. О любви не говорю, даже ласки в этих женщинах я не встречал. Они выполняли свою работу. Нужен минет – надо делать минет, партнер хочет сверху – можно и сверху. Сзади — нет, или, что реже, — да. Все это чушь собачья. Обычные человеческие отправления. Ничего более. Да я и не знал тогда, что бывает что-то более. Мне хотелось есть — я заходил в кафешку, хотелось спать — ложился в кровать, хотелось секса — шел, если были деньги, в массажный кабинет, выбирал сразу двоих девушек (это лучше, чем с одной, причем, не в два, а раз в десять), ну и так далее. Желание существует, чтобы его удовлетворять».

Примеры стилевой и языковой образности книги «Дело труба» можно было бы множить, но, следуя совету О. Уайльда («Чтобы почувствовать вкус вина, не обязательно выпивать всю бочку»), остановимся.

Может быть, Алексей Ахматов в этом рассказе специально лишает героя способности опоэтизировать или хотя бы приукрасить «обычные человеческие отправления», привнести в их описание, если не изюминку или щепотку перчика, то, по крайней мере, юмор? Может быть.

На это обращаешь внимание потому, что герой/герои рассказов при такой-то простоте, граничащей с вульгарностью (не столько в негативном современном понимании слова, сколько в изначальном значении характеристики поведения и вкусов широких слоёв бедного населения), задаются вопросами мироздания, веры, Бога и дьявола. Такие вопросы возникают, но опять-таки происходит это неизменно «на пути в гастроном». Отсюда не ясно, что для героев первично – означенные вопросы или «гастроном»? От этого любопытный рассказ «Апостол» вышел именно пересказом, несомненно, интересного, а может быть, и важнейшего, поворотного события в жизни героя – его встречи с человеком, доходчиво попытавшегося изложить ему путь к вере. Всё то же чрезмерное внимание автора к звучанию алкогольного контрапункта лишило рассказ загадки, пикантности своего рода «святочного момента», когда читатель сам бы сделал вывод, кто был тот случайный встречный, с которым герой проговорил всю ночь.

Дома, еще в прихожей, Константин услышал, как надрывается телефон. Оказывается, друзья, нехотя отпустившие его в изрядном подпитии вечером, волновались и звонили ему всю ночь. На вопросы, где же он был, Константин торжественно объявил:

— Я сегодня ночью с апостолом бухал.

— Ты с дуба рухнул? С каким апостолом? — послышались возмущенные голоса друзей.

— С Павлом, — спокойно ответил Константин.

В 1-м послании Коринфянам апостол Павел пишет, что для немощных он был как немощный, чтобы приобрести немощных. Он поясняет, для чего он так поступал, что им двигало: «Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор 9:22). Слова, помимо того, являют ещё и как бы полновесное воплощение – что, как и для чего – тех самых критериев произведения искусства. Алексей Ахматов в рассказах данной книги также изрядно потрудился для того, чтобы «для всех сделаться всем». Только он не нашёл ничего лучшего для собственной всёвоплощённости, чем с головой погрузиться в купель/коктейль темы алкоголя и секса – чтобы его приняли за своего и далее доверчиво внимали ему? Но всё же для кого именно он это делал? Кто эти все? Для знакомых с творчеством Венедикта Ерофеева и Эдуарда Лимонова, облекавших означенные темы в своеобразную задушевность, в эстетско-лирико-философские или эпатажные рамки, язык книги «Дела труба» слишком, слишком, бледен. Тем, кто в сладких грёзах «Незнакомки» Блока, кроме иронии отчаяния, распознал предчувствие приближающейся «белочки», они также ничего нового и внятного не скажут о трагедийном восприятии жизни, которое нередко накрывает мужчину в пресловутый период кризиса среднего возраста.

При всём сказанном, я не исключаю, что автор в этих рассказах искал способ обозначить волнующий его мотив неизбывного одиночества, во всяком случае, мне это очевидно. Мне даже кажется, будто он надеялся найти, нет, не решение, а хотя бы свою точку зрения на вопросы спасения «по крайней мере некоторых» – из сострадания, из мужской солидарности… И я почти убеждён, что в деле спасения героев книги «Дело труба» не хватило – трубы. Партии трубы. Чтобы, пусть и под сурдинку в рассказах звучала бы мелодия «не для всех», а зазвучали мелодии для каждого героя. Автору всего-то надо чуть внимательней прислушаться к себе и записать эти мелодии. Тогда и слова на них лягут нужные.

*пер. Сергей Иннер
Style
by Charles Bukowski

Style is the answer to everything.
A fresh way to approach a dull or dangerous thing
To do a dull thing with style is preferable to doing a dangerous thing without it
To do a dangerous thing with style is what I call art

Александр Медведев