Стих «белый», непушистый…

(О творчестве поэта Михаила Мельникова-Серебрякова)

И зачем я решился написать критическое эссе о стихах автора, имеющего двойную фамилию? Теперь придется тащить такое громоздкое словообразование через весь текст. Не было печали, черти накачали… Ведь во время прошлогодней беседы Михаил не то чтобы настойчиво упрашивал, а ненавязчиво предложил, чтобы я по случаю  произвел несложный анализ его творений. Ну я и согласился,  потом и время напоминания подошло, память просигналила, я косо  и не без азарта глянул на поэтическую «муку» и «металл» Мельникова-Серебрякова и подумал, что с легкостью невероятной отчитаюсь по его стихам и займусь сугубо личными литературными делами.

Не помню, какое жанровое определение мы тогда давали его произведениям, но кажется, что их называли «белые стихи», но никак уж не «черными». Белое читалось бегло. Прочитал пять коротких стихов Мельникова-Серебрякова (нет, слишком габаритная или гибридная фамилия, которую хотел сократить или преобразовать до Побрякова, но остановился на Мельникове, хотя возникал вариант Мельника, Мела, Мыла и т.д),  потом еще пять… Вышел зайчик погулять! Но какой «зайсик», белый или черный, ведь речь пошла о белых и черных стихах? И стоило ли того зайчика стрелять наповал или приласкать, гладя по шерстке? Возьмем навскидку, словно на охоте стишок-другой и посмотрим какой участи они достойны?

Идет    грозовая  туча!
Огурцы    испугались –
выглядывают
из-под    листьев.

 * * *

В    огороде

так  одиноко    бобылю-пугалу…
Поставлю-ка    рядом  с  ним
еще  одно    пугало –
в  женской    одежде!

Нормально, пойдет! Во всяком случае ни белый зайчик-стишок, ни пугало, тем более в женской одежде нас не отпугнули, так что мы смело подойдем к ним и к подобным им для поэтического разбора… Продолжил читать, но не успев дочитать двенадцатый стих понял, что в своих суждениях про «белые стихи» зашел в тупик, «белую поэзию», как белую гвардию, обозвал тупиковой, а вскоре и туповатой при всех ее претензиях на глубокое и якобы философско-усложненное восприятие мира. Но скорее всего, зря. Погорячился – бывает…

Имеется литературное правило: поэт думает своими мозгами, пишет своими словами, а наш Михаил М-С создает  стих «Чужими глазами»:

                         Вынуждают –
и целый день  смотришь  на  все
чужими    глазами,
и  видишь    только  чужое …

Повсюду –
едкая,
задыхающаяся    и  шипящая  безразличием,
в  ярких  кляксах    предусмотрительности
всепожирающая    осатанелость  всего  чужого.

… вынуждают …

… и  целый    день …

… и    чужими  глазами …

Но  иногда    ночью,
просыпаясь,
к  сожалению,  опять  почти  стариком,
процарапываясь    через  ресницы,
делаешь  взглядом    шаг  в  сторону —

это  побег    от  чужого —

через    окно
в  небо    цвета  кирзы,
где    звезды
сияют  каплями    деревенского  молока.

… своими    глазами
видишь …

Неслабый стих в деталях, но настоящий поэт или самодостаточный читатель должен иметь на всё свой взгляд, хотя он и может быть схожим со взглядами другого человека. А признание в том, что смотришь чужими глазами, и есть несамостоятельность и недалекость исповедующегося. Если бы я начал разделять точку зрения поэта, написавшего «Чужими глазами», мне бы потом по факту пришлось извиняться перед своими читателями и единомышленниками. А строка «это побег от чужого» – уже запоздалая, как расписанное выше действие «делаешь взглядом шаг в сторону»  – из окна что ли, с балкона? Не много ли в последнее время развелось виртуальных прыгунов-самоубийц?..

Познакомившись еще с парочкой стихов, я назвал написанное умничанием впрочем, достаточно умеренным и уверенным. Мне самому как раз в этот момент требовалось «подумничать», «включить мозги», чтобы дописать все же этот куцый отзыв о произведениях Майкла (я уже начал называть на американский предельно укороченный, грубый, но комфортный для меня манер), а его поэзию проамериканской, прозападной, занесенную в Питер еще в прошлом красном веке антисоветскими балтийскими ветрами (вот если бы они задували из Вятки, то я называл бы их «вятрами»)…

Что ж, я напрягся, чтобы сделать решительный шаг или рывок (впереди пивной ларек!) в написании, но у меня получалось натужно. В голове зашумело, забелело, словно в ней миксером замешивался молочный коктейль «Белая ворона». Я начал помаленьку ругаться и выплескивать изо рта словечки и поговорки, в которых присутствовало пресловутое определение «белый». Это и «белое безумие», «белый пух-бух», «белая обезьяна», белая виолончель» и, наконец, «белая горячка».

Тогда тот бурный буквокипящий поток словес  завершился сверхактуальным термином «белая раса». Вполне логично, так как по ходу анализирования произведений М-С я пришел к выводу, что «белые стихи» усложняют  жизнь критика, так же как белые люди  – жизнь темнокожему населению США. И в то же время меня ни на минуту не покидало утверждение, что «белые стихи» необходимы, как переиначенный, но самый актуальный лозунг сегодняшней международной политики – «Черные жизни важны»…

Я поставил троеточие, а у Мельникова-Серебрякова имеется  стихотворение «Двоеточие глаз» с возможным допущением, что в будущем он напишет цикл об одноглазых циклопах и назовет его «Одноточие». Пока же он пишет про крохотных муравьев:

       Зазевавшихся  муравьев
не    спасли
от  проливного    дождя
дырявые    зонтики
высохшего    укропа.

У М-С много впечатляющих стихов такого огордно-балконного вида, с которыми далеко «не уйдешь». И вообще «белые стихи» в своем большинстве, имеется ввиду  петербургская поэзия, явно не бунтарская красная тряпка, чтобы раздражать «новых русских». Чтобы они стали актуальными, надо писать не монотонно-минорные и вторичные «белые стихи», а черные «белые стихи», то есть боевые, бунтарские, антигосподские, как современное коммуно-негритянское движение в Штатах. А надо ли? Возможно, чтобы преодолеть  некую дискриминацию, уменьшить разницу между белыми и черными стихами – надо свести до минимума количество дискуссий о них? Поговорить о форме, о будущем такого формата и разойтись? Но ведь и так в разговорах о «белой поэзии» практически поставлена точка. Такие стихи  считаются занудными, повторяющимися. Некоторые критики так и заявляют, что верлибр для России остается довольно уродливой литературной «заплесневелой модой», он неорганичен, стихи множества сегодняшних молодых авторов, предпочитающих такой формат, неотличимы друг от друга, предсказуемые, они –  имитация поэзии. И, вообще, верлибры – уже бесперспективная, тупиковая практика, ведь даже завзятые новаторы-американцы возвращаются к рифмованному стиху.

Но стихи Михаила Мельникова-Серебрякова готовы поспорить с такими утверждениями. А я готов здесь показать довольно острый стих нашего автора:

Вылезли    из  досок
и  замерли    восхищенно
ржавые    гвозди
в   заборе –

рядом
цветет    малина.

Это одновременно и боевое, и абсолютно миролюбивое произведение. Стих непушистый, колючий и сразу же малиново-рафинированный. Здесь очевиден «максимализм в минимализме», когда многое удалось четко и емко, а главное, талантливо выразить в малом объеме.

И все же это поэзия или проза? А может, «стихопроза»? Вопросы остаются открытыми…

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).