Лагерная астрономия

Читая «Один день Ивана Денисовича»

Россия – страна глобальных мифов и фейков. Лично для меня навязчивой выдумкой является утверждение, что Пушкин – это солнце русской поэзии. Можно было бы весело назвать его праздничной пушкой-хлопушкой с разноцветными конфетти… Но используя вышеобозначенный шаблон и небезуспешно, сразу несколько критиков, при этом не впадая в юбилейную эйфорию, нарекли столетнего писателя Солженицына Луной, отражающей якобы солнечный свет, а по мнению еще одного ироничного обозревателя сверкание оленьих глаз. И правда, разве не смешно звучит, что Пушкин, тем более смуглокожий равен светилу всей Галактики, а Солженицын аж целая Луна – спутник Земли, от действий которого, в том числе и магнитных, происходит множество катастроф и глобальных эксцессов на нашей многострадальной планете.

При помощи таких гротесковых сравнений манипулируют нашим сознанием. Для управления миллионами людей, одновременно для усложнения и упрощения нужного властям восприятия окружающего мира большие, гипертрофированные величины вводят в политике, в науке да и в той же литературе. Помимо Пушкина в ряд солнцеподобных поэтических персон можно внести Маяковского (светить всегда) и даже Евтушенко (светиться везде). Квалифицировать как лунников среди прочих порочных можем Гоголя, Солженицына, Пелевина… Но светила ли это, звезды, светящиеся шарики, небесные фонарики? Или огромные мыльные пузыри, правда, вот толстокожие?

Эти величины (большие) всегда создавались историографами или астрологами Большой России, для описания и подачи в хронологических иерархиях крупнейших, чуть ли не революционных событий, знаковых исторических циклов, этапов. Довольно продолжительным и сверхважным является период сталинских репрессий, ГУЛАГа. Для такого эпохального по своим параметрам временного отрезка по русской литературоведческой традиции полагался большой писатель. И он был обнаружен, найден, придуман – это А. И. Солженицын.

И, пожалуй, не в качестве Луны, а величины покрупнее его надо рассматривать бы, но все наперебой станут утверждать, что определение «как светило» навечно и гарантированно закреплено за Пушкиным. Однако мы как раз Александра Исаевича пусть даже провокационно рискнем притянуть хоть за уши, хоть за бороду к этому наиглавнейшему титулу. Ведь уже в самой фамилии претендента имеется нужное нам определение – Солнценицын! Правда и «Солнце, ниц!» обнаруживается, но мы попробуем не сразу прислушиваться к подобному призыву…

 

Со-лже-ницын потому соответствует сравнению, что правдивые лучи его прозы смело и довольно ярко высветили некоторые темные углы Совдепии, и не только сталинской. Александр Исаевич как бы открывает глаза народу на Красную действительность. Но во всей ширине, то есть когда про читателя можно сказать, что он смотрит на прошлое и настоящее широко раскрытыми глазами, – масштабы сталинских преступлений удалось увидеть только в годы перестройки с ее гипертрофированной гласностью. То есть Солженицын помог народу позорче взглянуть на позорные стороны якобы безгрешной социалистической жизни сталинского периода властвования. За такую помощь, за литературно-техническое обеспечение Нового видения Исаевича можно назвать Оптиком. (К тому же преступления показывал оптом, а не в розницу)

Сами понимаете, что без качественной, модернизованной оптики нельзя плодовито заниматься насущной астрономией. Но многократно увеличенные, дутые, обманные объекты (кроме себя любимого) Солженицына не интересовали ни на Небе, ни на Земле. Он занимался по сути астро-гном-ией, то есть приуменьшением, разительным умалением, предельным принижением. Солнце для Солженицына – желтый пузатый карлик, а Светило соцгосударства Сталин – серый крысеныш. Все вокруг сжато, сконцентрировано (и сконцентрировано, как у Вагнера) в виде концентрационного лагеря.

Но что такое небесные светящиеся объекты, звезды для прозаика-антисоветчика, этакого лагерника-звездочета? А чем они могли быть, казаться для голоднющего, предельно истощенного заключенного, – наверное, залежавшимися общепитовскими продуктами, затвердевшим концентратом, примитивной крупой. Как-то и я написал стих про небесную низменную пищу под названием «Космокаша»:

Подо мной июльская тропа,
Что ведет за деревеньку нашу.
Надо мною звездная крупа,-
Заварить космическую кашу?

Остановку делаю в пути
Возле разоренного амбара,
Чтобы здесь призвание найти
Кашевара ли, кошмаровара?

Ну, тогда бы надо поскорей
Небо кипятить в старанье спором,
Словно не хватает пузырей –
Куполов отстроенным соборам.

Что ж до каши, крупы в небе есть,
К ним добавь ракету с человеком,
Что не защищает нашу честь
Перед жутким 21 веком…

Каша эта – будет на «ура!» –
Из всего небесного-земного:
Фабрик, ферм, коров и «Топора»,
Взятого у Васьки Чернышева.

В брызги, словно купольный пузырь,
Эта кулинарная идея.
Как здесь оказался «нашатырь»,
Не пойму, собою не владея?

В ноздри с отвращеньем понесло
То ль гнилой травой, то ли парашей.
Не ходи за бедное село
За небесной манной или кашей.

Нет, крестьянский космос – это блажь,
Да, и правда, будь я космонавтом,
Получил б Звезду, коттедж и аж
С продуктовою рекламой авто…

Понятно, что дата написания данного стихотворение относится не к 50-м годам прошлого века, а является довольно «свежей». Вообще же, в произведениях Солженицына звезды, небесные, а не плакатно-идеологические, как бы скрыты от глаз читателя. И не потому, что, скажем, в рассказе «Один день Ивана Денисовича» время действия день, или что зэки их, якобы являвшихся и на самом деле продуктовыми, пожирали глазами и сжирали с наступлением сумерек, а потому что в зимней темноте – «Мороз был с мглой, перехватывающей дыханье. Два больших прожектора били по зоне наперекрест. Светили многочисленные фонари, они совсем засветили звезды». Так что по существу над красносоветским лагерем нет ни звезд, ни соответственно светлых человеческих мечтаний (не о жратве-хавке единой) под ними. Не обнаруживается в итоге никакой астрономии и очень мало настоящей, не искаженной тем же самым коммунистическим лагерным режимом веры в Христа и, может быть, потому что не имеется оптических аппаратов, в небесах не увидеть Бога, у которого можно было напрямую попросить лучшей доли. Между звездами и читателями Солженицыным поставлена ширма, и он сам зэк по кличке Ширман. А ведь познания и немалые в науке о звездном небе и космосе у писателя имелись, недаром же после освобождения преподавал в рязанских школах физику и астрономию. Вообще-то Солженицын являлся дипломированным учителем математики, закончившим соответствующий факультет ростовского университета на «отлично».

Как раз математический образ мышления и помог ему создать совсем не отвлеченно-небесные, а предельно приземленные, «сухие» и аккуратно просчитанные, возможно, даже вслух и в «столбик» рассказы. И построение таких произведений, использование дат и цифровой информации, взвешенность, несмотря на некий хаос, четкая дозировка в подаче материала как раз подтверждают подобные предположения. Всё: фабула, образы, фактология и детали соотносятся с математическими теоремами, с известными формулировками из школьных учебников.

Авторское приравнивание коммунистического режима к жестокому крепостному праву – не является ли арифметическим или алгебраическим уравнением? Все свои доводы он пытается аргументировать чуть ли не с таблицей умножения и логорифметической линейкой в руках. Можно назвать довольно точными математическими расчетами такие идеи и авторские замыслы Солженицына:

«Иван Денисович – собирательный образ всех советских заключенных».

«Это один день из 3653 дней срока Ивана Денисовича».

«Вся страна изображена как единый лагерный барак».

«Лагерник живет для себя только 20 минут в день: 10 минут за завтраком, по 5 за обедом и ужином».

При помощи математики героями рассказов подсчитано, как нерентабельно и «упорото» работают советские заводы, как из-за диктата социалистической идеологии происходит ускоренная деградация искусства и литературы. Широкий спектр персонажей – это тоже из раскладов, из теории о больших и малых величинах. И уж совсем бытовые расчеты, прикидки про то, что если съесть пайку хлеба отдельно от «хряпы», то она покажется сытнее, или за сколько секунд бежать от дверей до барачной печки, чтобы успеть поставить на нее валенки для ночной просушки.

Но конечно, никакая математика не помогла высчитать, что в 1964 году Солженицын станет номинантом (претендентом) на Ленинскую премию, а в 1970 году получит Нобелевку.

Многие люди, встречавшиеся по жизни с Александром Исаевичем, называли его человеком дальновидным, расчетливым. Поэтому мало кто ставит в заслугу Солженицыну то, что он несколько раз, уже будучи общепризнанным, высказывался одобрительно о творчестве прозаиков-деревенщиков Можаеве, Шукшине и других. Но ругать, порицать их – работающих приблизительно в одной теме и стилистически родственных – это плеваться против ветра. А то, что уже за рубежом отказывался называть себя «диссидентом» и примеривал чуть ли черный мундир «русского фашиста-националиста» – такие солженицынские ходы тоже считали лживыми (Со-лже-ницын) и постановочными с перспективой заработать могучие неофициальные, но бесценные определения как «народник», «совестник»… Даже имея на руках и на груди «Нобеля», приходилось по-всякому выкручиваться…

В заключение статьи, но накануне октябрьского Дня учителя мысленно объявимся в обычном классе нынешней средней российской школы или гимназии. Среди закрепленных на стенах портретов научных и литературных величин отсутствуют изображения астронома или математика Солженицына. Нет в этом ряду его и как выдающегося русского литератора, хотя сколько-то часов в учебной программе на изучение «Одного дня…» выделяются. Но Александр Исаевич не является ни Солнцем, ни Луной нашей литературы. Зато таким или, если правдивее, почти таковым его считает «школьный учитель» и почти что «живой классик» прозаик-москвич Дмитрий Быков. Он продвигается по классу, поглядывает на портреты русских гениев, и, видно, что сам хочет в этот ряд славы. Да, не смотря на то, что Солженицына называют и предателем, и власовцем, Быков хочет получить, как Исаевич, от западных антисоветчиков Нобелевскую премию и попасть на классную стену. А не желает ли, чтобы его поставили к стенке? Ах, нет? Но тогда нечего заглядываться на портреты Сомнительных литературных величин. Звезды могут ведь и не сойтись, а школьные исторические и географические карты не так лечь на учительский стол…

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).