«На пенистом гребне судьбы…»

(Заметки о книге Ирины Моисеевой «Легкое чтение». СПб. 2019 г.)

На всём, что сделал мастер мой,
                                                                             печать Любви земной
                                                                             и простоты смиренной…
                                                                                                        Николай Гумилёв

Эпиграфами сразу задаётся тон. И что интересно: поэтическую книгу Ирины Моисеевой можно начинать читать с любой страницы. Причём это абсолютно не нарушает её смысловой целостности. Так или иначе, но перед нами – многогранный образ мироздания, собранный воедино, образ, преодолевающий само время.

Я о себе ничего не скажу. Что говорить-то.
С ожесточением делят маржу. Что там делить-то.
Розовый вереск цветет и цветет, не осыпаясь.
Время по кругу идет и идет. Не оступаясь.

Здесь, как и в философии В. Соловьёва, основывающейся на уникальной диалектике всеединства, общее целое выше всех отдельных его моментов. При этом возникает ясное понимание того, что «лёгкое чтение» Ирины Моисеевой – всё же обманчиво лёгкое чтение. Неслучайно в своей статье о её новой книге поэт и критик Валентина Ефимовская напишет: «Её «легкость» и её «лёгкие стихи» связаны не со смысловой простотой, а с первозданным огнём, символом души, с огнём – энергии любви, рождающей жизнь и согревающей мир». В текстах Ирины Моисеевой чувствуется бьющий ключом поток энергии, придающий завершённость этой модели целостности. Круг замыкается, чтобы вновь стремиться к разомкнутости в бесконечность. Поэзии автора свойственна присущая славянам ответственность пред миром и людьми за совершённые деяния. К тому же это чувство никоим образом не умаляет и такое редкое качество как самоирония.

Надо сказать, Ирина Сергеевна Моисеева присутствует в литературе замечательно давно: поэт, литературовед, она придерживается русской литературной традиции и представляет классическую петербургскую школу. Главные духовно-нравственные смыслы её поэтики: Красота – Добро – Истина. Ирина Моисеева, бесспорно, обладает собственным внутренним ощущением прекрасного. В современной изящной словесности крайне важно иметь свои интонации, свой голос и метаязык, чуждый тем модернистским направлениям, за стилевой эквилибристикой которых порой ничего не стоит. В книге «Лёгкое чтение» заложен принцип вариативности, принцип множественности интерпретаций, что характерно вольной, свободной форме поэзии. Но универсальная эстетическая категория включает в себя и чувство меры или ощущения формата. Литературная ойкумена И. Моисеевой безгранична и в то же время предельно сжата.

Нужно отметить мифологические истоки и особенности художественной картины мира в творчестве автора, когда мы находимся между реальностью и мифом, вдохновлённые настоящими персонажами и мотивами, перемещением их в область мифологии, символа, фантазии. Яркие, зримые образы поэзии И. Моисеевой – «Афины-Паллады, в статусе мудреца и воина», а также «Венеры с зеркалом» – удачно подчёркивает и В. Ефимовская. «Венера с зеркалом» или оправдание судьбы» – невероятно точное и ёмкое название, которое литературовед дала своей критической статье. Сама судьба здесь звучит предупреждением. Это и служит книге оправданием, она хранит звучание потаённой литературы, высвечивает изнанку событий, в ней нет следов конъюнктуры.  Поэзия И. Моисеевой – поэзия не одного измерения. Ведь поэзия – то искусство, которое боится искусственности, ибо истинная мера вещей – искренность. «Там у света край, там у ночи край, там у мира – омут», и, возможно, ещё и такие строки: «Но есть в этом мире лишь вечный покой. / А прочего нет никакого», – надо просто научиться талантливо сопрягать столь разные вещи и понятия, как это делает сама поэтесса.

«Не торговкой, не пряхой, не жницей…»

                                                                                              Всё о себе, всё о любви.
                                                                                                            Анна Ахматова

Весьма примечательно, даже в любовной лирике, которой посвящено бесчисленное множество сюжетов, Ирине Моисеевой удаётся сказать по-своему ярко и неповторимо. Когда вся мировая литература и всё искусство полнится историей любви между мужчиной и женщиной, её неразгаданной тайной, у автора эта тема рассматривается через призму собственного жизненного опыта. Любовь и женщина, брак и семья – проблематика, которую принято считать вечной, лежит в основе, может быть, сотен тысяч произведений поэзии и прозы, музыки и живописи. Истина в том и заключается, что женщина – потенциальная сила любой цивилизации и каждой страны. Поэтому говоря о себе, а в стихах повествование идёт от первого лица, о личных чувствах, автор говорит и от имени всех женщин, она находит не только ей одной присущие сокровенные приметы, но и принципы всеобщей одухотворённости: исторической, психологической, бытийно-предметной.

Вся история человечества в произведениях поэтессы сводится к главному закону любви, не перестающему удивлять жизненной сутью её философии, проникновенно выраженной в стихах:

Не охотник. Не пахарь. Не воин. / Неужели он мной недоволен?
Не торговкой, не пряхой, не жницей… / Ученицей его, ученицей!

Извечная жертвенность русской женщины – пожалуй, решающий момент в этом длящемся веками диалоге, что нескончаемо ведут друг с другом мужчина и женщина. Недаром выдающийся поэт нашей современности Людмила Щипахина напишет дышащие самой праисторией строки: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, / Не был же мир – подобьем идеала? / И манит свет далёкого начала, – / Когда Адам пахал, а Ева – пряла». Так в чём же этот идеал? Где истина? Философия любви непостижима. Истина – есть любовь. Любовь порождает любовь. Но любить и наслаждаться любовью – отнюдь не просто. Вероятно, поэтому с таким блеском появляется у И. Моисеевой навеянное тайной любовью стихотворение:

Вошел и грубо говорил – в пустом и мелком упрекая.
И повторял, что не такая, какой меня боготворил.
Что постоянно зло тая, всех меряю одною меркою…
А в комнате была не я – Венера с зеркалом.

Поражает изобразительная оригинальность, метафизика чувств, склонная к диалектическому осмыслению жизни. Некое инфернальное зеркало, которое видит отражениями, – волшебное стекло светлого или тёмного преувеличения – высвечивает противоречия женской натуры. Здесь проявляется маргинальность не социума, а в широком смысле – психологическая маргинальность двойного зеркального измерения.

Однако не отпускают древние корни любви и печали: «И может быть, они одни / Дни эти, в памяти спасутся… / Проснуться ночью – для любви, / А утром – для беды проснуться». В любви, как и во всём остальном, важно – само познание, постоянное постижение бытия, женская вековая мудрость, сохраняющая надмирные понятия – дом, семейный родовой очаг – мир в широком, космичном, значении этого слова. Лирическая героиня И. Моисеевой стремится к совершенной гармонии и духовному равновесию:

Спросят, почему одна? / Только мне и было дела:
Возле милого окна / Простояла. Постарела.

Тихо сияющее счастье манит, и она его хранительница, даже если оно обманчиво и непостоянно. И всё же мудрость – это, прежде всего, накопленный годами опыт. В стихах поэта сквозь бытовую повседневность, что тоже несёт особый оттенок мудрости, проступает обычное человеческое счастье. Но любить дано не всем, и по заказу любовь, увы, ни к кому не приходит: «Да, о чем говорить, я сама бы роман завела. / Далеко б завела, пока время еще позволяет. / Но поющая звонко, желанная сердцу стрела / Никуда не летит, потому, что амур не стреляет». Наперёд ничего неизвестно, лишь остаётся и на этот раз испытать судьбу и угадать любящим сердцем: «А как заманчиво проведать – / Заранее, чтобы не лгать. / С кем целоваться. И обедать. / Кого от бед оберегать». Задумываешься, что же выше справедливости? Лишь только милость. А выше и милости, и справедливости – любовь.

Марина Цветаева обошлась в своей поэзии без описания природы, всё это восполнил фон её души. Она царственно сплетала нерушимые узы любви, соединяющие сердца в таинственное целое, которое несравнимо больше оторванных друг от друга частей. У Ирины Моисеевой новый художественный идеал идёт рядом со старыми традициями. «Но даже печальной – прекрасна природа! / Я жду золотого дождя!» – пожалуй, и найдётся пару строк в её стихах, обращённых к природе, достаточно сдержанных в своём лаконизме. Если та же Анна Ахматова, «научив женщин говорить», сокрушалась в невозможном, «не зная, как их замолчать заставить», – то лирическая героиня Ирины Моисеевой, умудрённая испытаниями, наоборот умеет молчать, не сожалея о сказанном: «Я все понимаю. И я ничего не хочу. / Ни правды. Ни кривды. Ни розовых персиков с юга. / Какое мне дело! Пока я с тобою молчу, / Мы можем считать, что мы все-таки любим друг друга». Между тем мы чаще раскаиваемся об изречённых нами словах, что обладают материальной силой, но никогда о молчании. Находить свой парадокс должны мы сами. Парадоксальные смыслы, свобода интерпретаций помогают автору сделать хоть маленькое, но открытие в мире потаённых человеческих чувств.

Она нежна, а я нежнее. / Она нужна, а я нужнее.
Какие пропасти родства / У верности и воровства.
Действительно нужно признать: умейте ценить парадокс в жизни!

«…родной поэзии края»

Известный литературовед и публицист Вадим Кожинов говорил о необычайной трудности, напряжённой сложности дела поэта. Впрочем, многим феномен творчества представляется очень упрощённым, тогда как художник видит дело поэзии в стремлении к полноте выражения, что равносильно стремлению к полноте истины, где играют роль даже мельчайшие подробности. Для Ирины Моисеевой важно выйти в область определённой творческой свободы, ведь её «лёгкое чтение» и письмо лишь на первый взгляд невесомо, потому что она тоже видит дальше, видит невидимое, – то, что за горизонтом. Однако это вовсе не уровень поэтической абстракции, а открытие мирообъемлющих архетипов.

И пускай выпадаю из списка, / Из веселого пьяного дня.
Всё, что было позорно и низко, / Остается таким. Для меня.

Когда-то «согнутый, как запятая», «всуперечь потоку, / со множеством не совпадая», прокладывал себе путь и поэт Б. Чичибабин. Быть человеком вне ряда (вненаходимости, как сказал бы Бахтин) – не есть позиция стороннего равнодушного наблюдения. Существует такая форма внутренней эмиграции, исключающей себя из рядов тех, кто отошёл от основных законов нравственности, кто напрочь утратил человеколюбие. На этот счёт книга пророка Даниила содержит весомое слово, сказанное царю Валтасару: «Ты взвешен на весах и найден очень лёгким» (5:27).

Заметим, и в кантовском императиве: человек – цель, а не средство. Этот императив живуч в стихах поэтессы, поддерживающей категорический постулат общей идеи – нести своё счастье и свою трагедию внутри – единственный нравственный закон собственной свободы и чести. Диалектика Канта рассматривает развитие мира как результат противоречивых сил притяжения и отталкивания. Согласитесь, что общая идея «долга перед лицом человечества» сегодня особенно актуальна.

Так счастья немного, что вот и совсем уже нет.
А ты все хлопочешь, топочешь, пытаешь, мечтаешь…
Зачем его ловишь? Зачем его смотришь на свет?!
И учишь, и мучишь, и сам из себя вырастаешь…

Стихи И. Моисеевой всякий раз мудро оставляют «земле – земное», но земная точка опоры не вечна для поэзии, в ней есть излишний механистический взгляд на вещи. Хотя и связь неба с землёй не так однозначна, что ощущается и в другом четверостишии, убедительно доказывающем – для любви нет времени, ибо всё настоящее и дорогое человеческой душе вне времени:

Не только я пишу стихи, не только ты, любовь моя.
И широки, и далеки родной поэзии края.
Там все легко, там все легки, дожди звенят и льется свет.
Там нет непрошеной строки. Там живы все. Там смерти нет.

Вместе с тем некий целостно-смысловой остаток, идею подтекста несёт и всё ироническое, не будем забывать, что именно серьёзность является условием шутки. В стихах автора немало подобной иронии и самоиронии. «Уже не могут огорошить ничем душевные слова. / Я старомодна, как галоша. И современна, как халва!», или, к примеру: «Совесть гибка у меня, словно ивовый прутик, / Если бы талию мне гибкую также иметь», – как видим, она не боится выглядеть нелепо и, более того, даже не старается казаться быть умной и красивой. Насмешливо-снисходителен её взгляд и на проблемы стихосложения, связанные с художественными поисками, с муками и радостями творчества. Высказывания автора на сей счёт конкретны и по-цветаевски предельно исчерпывающи:

Я позабыла все свои стихи. / Всю свою жизнь. И всех своих знакомых.
Мои шаги по-прежнему легки. / И грациозны. Как у насекомых.

К тому же обращает на себя внимание и оригинальное решение некоторых особенностей синтаксиса – частое присутствие точки в лексическом поле. В стихах поэта точка сдержана в строгой графике строк, вернее, в одной строке, концентрируя в себе и ведущие, и дополнительные смыслы. В природе знака – обобщать действительность, а это уже чего-то стоит! Не обошла стороной И. Моисеева и современный андеграунд, наиболее распространённым воплощением которого стал верлибр, с давних пор олицетворяющий собой отказ от общепринятых норм и традиций: «Пока верлибр подтачивает веру / В могущество гармонии, над миром / Летают кучевые облака. / Качаются крылатые качели / И выходной придет в конце недели», – тем самым подчёркивая, что не так легко изменить привычный ход событий и в мире, и в литературе.

Примечателен ещё один момент в её творчестве: И. Моисеева – поэт гармонических начал, стремящейся воссоздать картину идеального бытия, тонко чувствующий философскую мысль и поэзию Серебряного века.

Уж эта мне причастности печать… / Всех мастеров подстерегает участь –
В минуту откровения смолчать. / И выдавать болтливость за певучесть. 

Жизнь в Петербурге, великом и мистическом городе, накладывает особый отпечаток. Петербург – это такая форма, которая неизменно лепит своё содержание. Его гармония в глазах поэта всегда противостоит хаосу. Она излучает удивительное энергетическое поле, концентрирующее индивидуальные черты русской культуры. Здесь есть нечто, что остаётся за пределами слов и красок:

Через Литейный мост! Куда?
Через Литейный мост! / В Неве поднимется вода
И не останется следа / От фонарей. И звезд.

Символический образ мостов помогает держать в поле зрения весь город. Литейный мост – самый известный, мистическое место старого города. Следом представляешь линии Васильевского острова, купол Исаакия и Петропавловские очертания. Автор не нуждается в красочном языке, а ищет собственные приёмы классической простоты и глубины мысли. И. Моисеева создаёт очень крепкую связь вещи и слова, метафизически предопределяя их слияние с бытием. Следует прочертить ещё одну параллель её поэтической изящности – короткие четверостишия, напоминающие японскую поэзию. Постигая искусство воображения, поэтесса прибегает к афористичности, сжатости формы. В качестве сравнения приведём трёхстишия японского мастера хайку, поражающего метафорой бренности жизни, Кобаяси Исса: «Наша жизнь – росинка. / Пусть лишь капелька росы / Наша жизнь – и всё же…» А вот Ирина Моисеева, стихи которой вызывают лёгкое изумление своим затейливым замыслом, тем, что тоже можно рассказать о жизни точно и аскетично, минуя её мельчайшие обыденные подробности, рассказать буквально в нескольких строках искренне и проницательно:

Жизнь это маленькая, прелестная птичка. / Она летает быстрее ветра,
Не бывает ярче оперенья, / Слаще голоса, крепче клюва.

Мы все находимся в со-творении и со-творчестве, вероятно, – это во многом выход из глобального кризиса, где центром должен быть человек, его душа. Оказывается, поэт всем бедам и горестям мира может противопоставить своё «высокое русское слово», полное радости и надежды:

Свеча, что ребенок из церкви несет, / Что гаснет, но не угасает!
Светла, как надежда, что что-то спасет, / Когда ничего не спасает.

Жизнеутверждающая сила этих строк – свеча, что кажется всесильной самостоятельной сущностью, не даёт угаснуть зарождающимся, пока ещё совсем хрупким, но всё более набирающим силу росткам веры!

 «Империю так жаль, что нету сил»

                                                                      Красные помидоры / кушайте без меня.
                                                                                                             Борис Чичибабин

Есть у Ирины Моисеевой и такие стихи об империи, которую жаль, правда, не вошедшие в книгу «Лёгкое чтение». «По выцветшим обоям пыль кружится / Империю никто не воскресил. / Но дикий варвар злится, злится, злится», – по-блоковски трагически звучат эти строки. Как же тут не вспомнить и злосчастную «литровую банку варенья», что «варилось в Союзе, которого нет». При всей гармоничной женственности и где-то пассивно-созерцательной манере, характерной для неё, необходимо отметить –  мощной составляющей творчества И. Моисеевой является темпераментная гражданская лирика, придающая её поэзии особый градус напряжения. Ничего личного и ничего лишнего. Здесь ярко проявляется творческий и жизненный стоицизм художника слова, если хотите, активная позиция, идущая наперекор обстоятельствам. Отрезвляющий стих поэта – это неустанный мотив: страна, «которой нет», потерянная страна, вызывающая привкус горечи и боли:

Ну вот, мы проданы. И куплены. А некоторые и убиты.
Глаза печальные потуплены, пути-дороги перекрыты.
Толпа бесстыжая, болезная спешит рассеяться по свету.
И жертва наша бесполезная… Да никакой и жертвы нету. 

У И. Моисеевой своё восприятие былого, которое по-прежнему не перестаёт в ней жить, энергетически заставляя пропускать через себя и напряжённый ритм нового дня. В зеркале времени, отражающем человеческую природу, автор непосредственно видит и собственную природу, словно запечатлев её в формулу завуалированной памяти. Она пишет своеобразную фрагментарную летопись страны – и одной жизни, – и делает это потрясающе достоверно. Ни грамма против истины. Поэт знает лучше кого бы то ни было, что правда грустнее вымысла. Даже в небольших философско-исторических зарисовках И. Моисеева смогла передать духовное состояние переживаемого нами момента. Да, «мало праведников» «во времена вселенского развала», но ответ за содеянное на Страшном Суде никоим образом не отменяется, его будет держать каждый: «Справедливости нет. И не будет. / И не ведая, что он творит / Каждый сам свою душу погубит. / Свет задует. И дверь затворит».

Мы все когда-то были обучены эзопову языку – умению читать между строк. Для художника первостепенно – оставаться равному себе при всех меняющихся условиях политических и общественных, – мягко, но одновременно твёрдо и дипломатично отстаивать свою гражданскую позицию. Здесь уместно напомнить и о литературоведческой книге И. Моисеевой «Синдром Солженицына» (СПб. 2013 г.), представляющей целое исследование в области филологии, лингвистики, этнографии, ну и, разумеется, логики. И опять ничего, кроме правды. Отважиться сказать её о фигуре в литературе фактически неприкосновенной и, возведённой в ранг Божества, так могла только она. К тому же в столь необычной и увлекательной форме художественного прочтения.

Подчас за толстым-толстым слоем иронии в её стихах обнажаются реалии бытия, суровые и неприглядные:

Уже стоящих у руля, теснят стоящие на страже,
Уже нарядная земля лежит готовая к продаже,
Уже обманутых стократ, вновь одурачили речами,
Уже в крови струится яд, но мы пока не замечаем.

Причём в третьей части книги «Лёгкое чтение» нарастает обличительная мощь остросоциального пера художника, когда «высокая тема банкротства! / и мелкая суть платежа» тонут в бесконечном потоке «этого доллара липкого от крови». Собственно, ничего не меняется. Наглядный пример – одно из хорошо известных стихотворений автора, вошедших в книгу:

Жизнь идет. Водку хлещут, как воду. / Ни просвета. Дожди за дождями.
И вожди недовольны народом. / И народ недоволен вождями.

Не дано поэту знать или, тем более, предугадать, где, как и в какой момент отзовётся сказанное им когда-то слово. У Ирины Сергеевны Моисеевой оно отозвалось, казалось бы, в самый ответственный момент, – почти тридцать лет спустя, – после развала некогда единой страны. Послушайте, как созвучны нынешней эпохе эти давние стихи: «Мы загнаны в угол / И теперь уже даже не важно кем <…> Важно то, что нам уже некуда отступить. / И придётся нас отпустить. / Или убить». Они как будто написаны накануне тех событий, которые мы все в данный период переживаем. Поразительно точно передано это человеческое измерение безысходности, та историческая травма, что остаётся потомкам. Поэтому можно с уверенностью сказать, что книга «Лёгкое чтение» блестяще написана. Всё в ней изящно, остроумно, плодотворно!

Так и проживается эта жизнь художника слова, в которой, несмотря на происходящее, нет обречённости. Для Ирины Моисеевой дороже всего её русские корни, её родные палестины, которые она, как бы не было обидно и больно, любит преданно и навсегда:

И в церкви темно. И за церковью тьма и пустырь.
Взойдет ли звезда, чтоб увидеть дорогу с пригорка?
Бедой и неправдой бессмертная пахнет полынь.
И дорого все, даже то, что печально и горько.

И в этом суть – есть Родина, Россия – значит есть жизнь и судьба поэта!

 

Людмила Воробьёва, критик
(Минск)