«Рекопись» Владимира Васильева

(О романе «Паша-река великая» СПБ. 536 стр)

В литературной критике довольно часто встречается в некотором роде уничижительный, достаточно обидный, но все же справедливый термин «проза поэта», под который, хотя и не охота мириться с такой трактовкой, подпадают почти все мои повести и рассказы, несмотря на их густую метафоричность, смысловую и образную самобытность. А вот при прочтении романа петербургского писателя Владимира Васильева «Паша-река великая», в котором пространно описываются события сталинской пред- и непосредственно военной эпохи (с выходами на древнюю русскую историю, а в сопоставлениях и на нашу современность), происходившие на берегах известной реки Паша, протекающей в Волховском районе Ленинградской области, так и подмывает воспользоваться, причем вполне обьективно, другим, но из той же умаляющей оценочной серии определением – «проза журналиста».

При всех несомненных достоинствах и плюсах, многостраничный или многоволновый «речной роман» Васильева не может однако претендовать на то, чтобы его называли полноводным, полнокровным прозаическим произведением. Многовато в нем все-таки повествовательной «воды» (порой так и выходит из берегов даже такого жанрового формата, которым является роман), и сразу же после начала прочтения обнаруживается избыток пресловутой «пуб», а не «глуб» – лицистики и документальщины, причем в прямом смысле через впечатывание в текст ряда отрывков из архивно-конторского эпистолярного наследия.

Автор порой буквально купается в своей книге-реке «Паша…». А то «плавает», барахтается в ней. Иногда хочется крикнуть ему с берега «Выбирайся! Обсохни! Осмотрись!». Но он слушает только себя, только свое сердце. Когда сочтет нужным, тогда и решит выбраться на берег. Сдается мне, что уважаемый Владимир Анатольевич в глубине души своей (и правильно делает!) считает себя выдающимся пловцом типа американца Фелпса или все того же Байрона. Нет, Васильев несомненно чемпион или почетный призер в своих писательских «заплывах», в распространенном и востребованном жанре художественно-документальной литературы, о чем имеется пометка прямо на обложке книги. Не станем затевать полемику является или нет обозначенный жанр престижным, но непременно скажем, что он как бы позволяет автору допускать многие вольности и стилистическую казармщину, за что сразу начинают кол-ошматить и сажать на критический кол безжалостные знатоки и ценители чисто художественной прозы. И вот в унисон таким цепким экспертам я подтвержу, что хотя Васильев талантливый, мужественный и невероятно трудоспособный писатель, перелопативший писательским перышком горы историко-документального материала, добросовестно разворошивший партийные и НКВДшные архивы, но все же далеко отстоящий от таких вершин русско-советской романистики, каковыми значатся хотя бы романы-эпопеи с речными названиями как «Тихий Дон», «Угрюм-река», «Тихая Виледь» и т. д.

Да, известное определение «художественно-публицистическое произведение» в некотором смысле является «отмазкой», а в случае с «водным прозаиком» Владимиром Васильевым – как с гуся вода, – но даже под такой вывеской, почти как «сельпо» – сельская повесть – нельзя все же допускать очевидные натяжки, передержки (например, непозволительно на едином разговорном языке, без использования диалектизмов, общаться пашским деревенщикам с горожанами-ленинградцами), делать редкие, как бы случайные описания природы (хотя Васильев это умеет делать талантливо, прочитайте хотя бы историю отношений старика Тузова и сома-рыбы). Повсеместно уважаемые, нет, не волховская, а вологодская или архангельская школы деревенской прозы себе такое не позволяли…

Но если быть честным до конца, никто из знаменитых тех же вологодских, архангельских или ленинградско-петербургских прозаиков в таком преклонном возрасте (Владимиру Анатольевичу Васильеву семьдесят два года, прозу пишет не более пятнадцати лет) не пускался в столь бурное плавание даже по такой тихой, но со своими многоходовыми подводными оккультно-историческими течениями реке Паша (а не Раша с ударением на первый слог). А этот петербургско-приладожский литератор замахнулся аж на трилогию! Хотя у него после инсульта сердечный «мандраж», но превыше всего писательский кураж, которому автор и следует! Почти все нынешние прозаики уже давно побросали писать большие и серьезные произведения, а вот Васильев не отчаивается, бьется до последнего своего годика, до креста, которым помечают могильные места.

А ведь такой патриотический, высокодуховный и высокоидейный роман нужен и читателям Приладожья и Ленобласти, и всей России! Ну для волховчан и ладожан и прочих областников трилогию можно написать и на «троечку», свои, простят. А для остальной России? Потому Владимир Анатольевич и старается вытянуть на «твердую четверку». Что ему и пожелаем! Ведь ничего подобного о Приладожье (даже близко), так многомасштабно никто не писал, и навряд ли когда напишут. Тут нужны особый талант, глаз, сердце, хватка, которыми обладают только единицы. Тут уже начинаешь прощать увлеченному автору некоторые административно-хозяйственные длинноты, начинаешь не соглашаться с ощущением, что читаешь партучебник или некое пособие по изучению истории компартии в Волховском районе в предвоенные и военные годы.

Ну, пошло, поехало! Потекла из Меньшикова, который норовит всех приуменьшить, речка-славотечка! А что, достоинств и хорошо расписанных мест в романе тоже хватает. Посмотрите только какими образами и сравнениями может порадовать читателя автор – «По белому полю реки, пока глаз видит, дыбились, словно непричесанные волосы, замороженные во льду бревна». Не слабо, да? А такое природное описание: «Над рекой висели хлопья тумана. Он почти рассеялся, поднялся над водой, обнажив ее черную недвижную гладь, и вот-вот должен был исчезнуть с появлением первых солнечных лучей». Увлекательно, подробно и психологически верно описаны несколько любовных историй, органично вошедшие в многослойный, но все-таки прозрачный сюжет романа. Так что о книге можно говорить если уж не в восхитительных, то в безусловно одобрительных тонах.

Итак, к устью книги! К итогу! Но его подводить пока рано, ведь автор увлеченно и вдохновенно работает (с учетом пожеланий соратников по перу и просто читателей) над второй частью трилогии. Так что пожелаем Владимиру Анатольевичу удачного, хотя и тяжелого продолжения плавания по родной Паше, которая и широка, и велика, как пел чащобный вепс и другой местный плебс (в лучшем смысле этого слова) – с выходом в озеро Ладога, в реку Волхов и далее, далее, далее. Имелись рукописи, которые тонули и горели, а есть такие которые не горят и не тонут. Очень хочется, чтобы васильевская трилогия о Паше как, впрочем, и все другие его книги имели обьективную критику и дружескую поддержку.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).