«Не тронь его, горластый критик…»

… он трон оставить не готов!» – так писал Поэт. Что ж, никого из сидящих на государственных тронах, мы за штанины дергать не станем, а вот тех, кто забрался на поэтические возвышения, малость побеспокоим. Затронем, затроллим, но только тех, творчество которых тем или иным образом я отразил в своих статьях или эссе. А ведь написал лишь о небольшой части писателей нашей организации. Потому, бывает, подходят или звонят поэты и спрашивают: «Почему обо мне ни слова, а про бездарного С. накрутил целое эссе?». Тут уж сама собой подбирается народная рифма к слову «эссе» – пшли все!». Просители, в конечном счете, убираются, но вопросы и их многочисленные знаки зависают в воздухе, словно изогнутые струйки сигаретно-папиросного дыма. Они, медленно перемещаются над головой, могут превращаться в завязки букв, в цепочки слов, вовсе даже не тронной, а частушечно-маргинальной стилистики, типа, «на палубе матросы курили папиросы» и далее – «у матросов нет вопросов». Но у плавсостава они, оказываются, имеются, да еще высказанные с обидой. Недавно, например, прорвало поэта Виктора Павлова, о котором я полтора года назад написал статью под названием «Матросиков свистая…». Копил- копил стихотворец обиду и вот возмутился, мол, он, хотя и выступает за счастье народное, но хотел бы лицезреть себя изображенным не в виде бухого морячка Красной революции в бескозырке, клешах и винтовкой через плечо, а в образе золотопогонника-офицера, монархиста, выступающего за Царя и Отечество. Серьезная постановка вопроса. Мол, «не желаю быть революционным матросиком, а хочу быть белоофицером Лариосиком! Как у Булгакова».

Но какой Лариосик, какой там «командный чин», если сам же себя, причем талантливо, изображает профессиональным речником-моряком в стихотворении «По Шексне» (в сокращении):

Я в бельишко постельное
Врос больною спиной…
Русь моя, ты последняя,
Кто остался со мной!

Профессура московская,
Местный медперсонал…
Этой осенью сколько я
Раз почти умирал!

Вспоминал голос матери,
Хриплый голос отца…
На прогулочном катере
Уплывал с утреца
По реке, на которой я
Заработал свой стаж!
И коленца моторные
Выбивали форсаж!

И не аханьки-охоньки,
Не затор на Шексне…
И совсем уже плохонький
Признавался жене:

«Изопью жизнь до донышка
И ладошкой утрусь…
И поймет меня женушка –
Моя светлая Русь!

Спрашивается, зачем после такого народного стихотворения Павлову потребовалось строить из себя Лариосика? Неадеквата и неблагодарностей даже от «ваших благородий» хватает. Всем хочется, чтобы по отношению к ним я сработал по принципу «сотвори себе кумира и воспевай его». Но такого давно имею – это Сергей Есенин, хотя о нем по разным причинам кроме как в стихах не высказывался.

Кстати, подобные претензии, которые предъявил мне Виктор Павлов, но с противоположным знаком, вполне резонно может высказать в адрес своего художника-оформителя известный поэт Алексей Ахматов. Но если я, резвясь по-революционному, превратил разнаряженного златопогонного Павлова в «матросскую голь, рванину», то есть люмпенизировал его, то имиджмекеры Ахматова не то что «обуржуазили» его, но облагородили изрядно. Алексей на обложке своей новой книги «За углом зрения» изображен – подобно Борису Пастернаку на портрете Анненкова – с грубыми, словно рублеными чертами лица, толстыми чувственными губами, с якобы магическим, принизывающим века взором. Это даже не рисунок, а этакий набросок монументального скульптурного портрета.
Ну, зачем? Алексей Ахматов довольно самостоятельный и талантливый поэт и лепить из него (какого там по счету… на дворе?) Пастернака – это оказывать медвежью услугу от имени городского бюро БИО (быстрого интеллектуального обеспечения). Просто художнику надо было почитать внимательнее слова самого классика «Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь»…

Разговор продолжается. Всем понятно, что «русскому бухгалтеру» Владимиру Меньшикову неймется посчитать и поведать о скольких писателях он уже написал статьи, по какому принципу он это сделал, на скольких поэтах «лопухнулся» или «обломался».

Недавно спросили, почему написал эссе о довольно молодой по писательским меркам Н. Апрельской? Да не за красивые глазки, будьте уверены. А потому что должок у меня перед ней имелся, поскольку по натальиным стихам, как по дорожному настилу, наезжал на отдельных литературных персон, в угол-сегмент или в сферу интересов которых вошли ее писательские запросы и предпочтения.
Причины написания статей и эссе, естественно, самые разные. Периодически возникают намерения кого-то притопить, а кого-то приподнять, возвысить. Вот я незлобиво обвинил выше неизвестного художника в том, что они делают из Ахматова долгоиграющего поэта, но ведь я и сам занимался таким «кумироделанием», «напрестолонатаскиванием». Взять мою статью о прекрасном прозаике Н. Коняеве, которая носит название «Редкая любовь». Ведь над ней при публикации тоже разместили художественный портрет Николая Михайловича, где он пребывает в комнатно-космической обстановке в окружении икон и книг. Ну чем не пуп земли, чем не центр Вселенной, чем не кумир всея читающей России? Но в тот зимний вечер не читательский мир, а, скажем так, мой кумир Коняев, надев по такому случаю висевший в его комнатном шкафу дембельский мундир, отчитал меня перед бесконечным строем книг, зачитывая следующий отрывок из моей статьи:

«А в одном из ранних рассказов «коняевский Филя» с подлинным именем Афоня, которому тоже безразлично и «оранжево» всё, что происходит вокруг, объявляет себя птицей и на полном серьезе пытается улететь вместе с пернатыми на юг. Вот так, являясь в какой-то степени последователями (кря-кря) Крякутного, люди мечтали без использования дорогостоящей крылатой техники (самолетов и космокораблей) взлететь в небо, а, войдя или влетев в раж или во вкус, подавались даже в космос (хотя в 70-е годы там уже успели плотно отметиться и Гагарин, и не один десяток других пилотов). И космос им поддавался, покорялся. Да и самому автору была чрезвычайно интересна тема освоения и обживания безвоздушного пространства. Поэтому он и написал повести «Марсиане», «Полет на Юпитер» и другие. Но судя по текстам, вместе со взлетом мысли, ее устремлением в бесконечные дали, произошло некоторое падение художественного уровня произведений. Кризис тогда коснулся почти всех видных писателей…

И Коняев делает великолепный методологический ход, не снижая высоты своего мировоззренческого местопребывания (небо), он все свое внимание и интерес (так сделали тогда опять-таки почти все известные литераторы) переносит от астронавтов к якобы пребывающему там же Иисусу Христу, для веры в которого уже подготовили «почву» и обоснования новые материалистическо-идеологические структуры на заключительном этапе существования СССР. Более того, никакого паритета и партнерских связей между Созидателем и человеком-покорителем больше не могло быть, и писателю, поверившему в Бога, пришлось в новых произведениях обозначить уже не самые дружеские варианты взаимоотношений противостоящих сторон, Игроков. Если говорить грубым, а не обтекаемым церковным языком, то Коняев мощно ударил по своим же космическим проектам, по советской космонавтике, по наивному колхозно-полевому космизму, и вообще по коммунистическому мировоззрению. В принципе они сами под этот удар подставились.

Коняев, сделав мне внушение за слова, имевшие отношение и к нему – «кризис тогда коснулся почти всех видных писателей», спросил: «Значит, ты и меня зачислил в разрушители СССР?».

Ни в какие разрушители я его не записывал, но и кумира без единого сомнительно политического пятнышка на его писательском мундире не создал. Короче, от Коняева мне досталось за то, что его недостаточно позитивно описал, а некоторые друзья-поэты пусть и шутливо, но обвинили в чинопочитании. Так в критике часто бывает, что возвышая того или иного писателя, поднимаешься и сам, а бывает, что критический удар наносишь одновременно по критикуемому и по себе. Имеются и другие варианты последствий.

Как-то подошел ко мне Александр Ковалев, безусловно талантливый, расхваленный еще советской критикой поэт, и попросил написать о нем статью к своему 70-летию. Резонно было бы отправить его к борзописцам от критики, которые крутятся вокруг Скворцова и «Невского альманаха», с которым активно сотрудничает Александр, но, но, но… вмешался «определяющий элемент», то есть такое веское, объединяющее нас обстоятельство, из-за которого никак не мог отказать.

Что ж, собрался я, написал юбилейную статью, тем более, что по основным вопросам миропонимания мы схожи, но как тесно общался Ковалев с нещадно критикуемым мною Скворцовым, так демонстративно общается и теперь назло мне.

Да, имеются писатели, которые относятся к категории неудобных персонажей, которым как критик хочешь дать отвод, отказать в написании положительной статьи, но не можешь по некоторым веским причинам. Всякое бывает. Многогранна жизнь, многокранна критика, из кранов которой льётся то грязная вода очернения, то чистая вода осветления.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).