Писатель в Театре

РЕЦЕНЗИЯ
на спектакль А. Володина «Пять вечеров»
в постановке Черемховского Театра (Иркутская область)

В этом году Володинский театральный фестиваль, организованный комитетами по культуре Санкт-Петербурга и Ленинградской области, представлен, по бюджетным условиям, лишь одним театром. Выбор пал на театр г. Черемхово Иркутской области, которому исполнилось 80 лет. Юбиляр привез на суд искушенным петербургским театралам пять спектаклей. Среди них и постановка пьесы А. М. Володина «Пять вечеров» в театре на Литейном. Спектакль для ностальгирующих по советскому времени, своей молодости или детству в соответствии с датой рождения. Войдя в фойе театра, зритель попадает в душевную атмосферу советского кинотеатра с буфетом, где на витрине стояли папиросы Беломор-канал, а пиво Жигулевское и ситро по советским копеечным ценам можно было закусить столь же дешевым бутербродом с вареной колбасой. Всем этим богатством распоряжались две симпатичные официантки в белых наколках и передничках. Кому повезет, тем здесь же постепенно краснеющий лицом мужичок потихоньку наливал водочки или – в буфете «для других закрытом» – давали по стопочке портвейна. Очередь в буфет стояла тихо, спокойно, наслаждаясь иллюзией переноса в прошлое. Настроение усиливала и обязательная в те времена певица, поющая без микрофона (!) один за другим советские эстрадные шлягеры типа «Ты помнишь, Зина» под сопровождение фортепьяно или аккордеона. Певица была типажная (актриса Я. Кощеева) и очень похожа на певшую в моем детстве перед киносеансом «Мой Вася, ты первым будешь даже на Луне». Она была в простом черном платье, но с элементами «шика», – меховой белой муфтой, перьями и мушкой на щеке. Некоторые зрители с удовольствием подпевали. Душевно получилось! Иллюзия путешествия во времени состоялась.

К сожалению, лирическое очарование кончилось с началом спектакля. У Володина пьеса посвящена обратной стороне советской действительности: всё начинается с лагеря. Точнее, с «оформленной музыкально» радости двух надзирателей – вертухаев и офицера ГУЛАГа (артист С. Качурин), оформляющего выход героя пьесы на свободу. Ещё бы! Человек не валил на Севере лес, а крутил баранку и выходит на своих ногах. Да и никуда он не денется! Еще прибудет обратно! Что и подтверждает финал спектакля.

Веселье надзирателей перекликается с песнями певички в фойе, да она и сама с коллегами неоднократно появляется по ходу пьесы, заполняя паузы текста задорным оптимизмом. А. М. Володин – настоящий советский драматург, писавший пьесу для людей, умеющих читать «между строк». И режиссер Дмитрий Акимов в этом ракурсе и трактует её. Вот на сцену радостно выбегают парни в гимнастерках и передвигают играючи модульные декорации. Приглядимся к ним – да это лагерные надзиратели! Они заботливо «присматривают» за героем и его окружением, упиваются ролью вершителей судеб, объединяя или разъединяя героев пьесы стенами или подобием металлических решеток (художник М. Бутусова). А вот сцена в ресторане, где пьет Ильин с разжалованным офицером Гулага (артист С.Качурин). Последний без ремня, срывает лычки для погон и превращается в персонаж, о котором классики говорили – «народ безмолвствует». Правда, он не совсем безмолвствует, подтверждая свое согласие ударом пьяной головой в стол. Сцена сыграна мастерски, за что публика щедро одаряет этого безмолвного персонажа аплодисментами. А вот женские роли, особенно второго плана, как это часто делает Володин, получают богатейший текст, в котором буквально «купаются» две замечательные актрисы: играющая Катю Алевтина Козьмина и Алена Белявская (буфетчица Зоя). Им удалось органично сочетать вневременное женское начало и тонкое соответствие времени существования их героинь. Кажется, что автор пьесы дает им, как и студенту Славе (артист И. Бурдасов), племяннику Тамары, «выговориться», чтобы зритель понял, какая она, молодежь, и что от неё ждать?

Однако главных героев пьесы А. М. Володин «обделил» текстом. В таких случаях актеру помогает крупный план, возможный в кино, как, например, у Л. Гурченко в одноименном фильме. Невольное сравнение работ Л. Гурченко в кино и Марии Шараповой на театральной сцене приводит, вместе с тем, к мысли, что скромная и «замороженная» вначале Тамара, какой её играет актриса Черемховского театра, в этом спектакле выглядит более уместной и убедительной. Больше веришь и в «оживление» её чувства к Ильину. Правда, Ильин (артист Алексей Рычков) такой, что и не поймешь, что же в нем любить можно? Заторможеный молчун из другого мира. Конечно, крушение юношеских надежд (не стал химиком!), воевал, сидел в лагере (домысливаешь: срок маленький, – значит, по бытовой статье сидел), комплексы и самолюбие, да еще навыдумывал о себе много. Неизвестно и что впереди (надзиратели недаром рядом рыщут…), – могу ли связать со своей судьбу близкого человека… С другой стороны, очерствел человек душой, – автор не даёт ему и чувств своих показать (есть ли они?– остаётся только гадать), даже в доброте отказывает: то герой оплеуху Славе отвесит, то уходит от Тамары, ничего не сказав. А после слегка неожиданного счастливого конца финал: герой сидит у открытых ворот лагеря и видение Тамары всё дальше и дальше уходит. А. Володин и режиссер спектакля оставляют зрителю возможность сделать выбор в развитии сюжета: то ли встреча с прошлым ему лишь приснилась, то ли герой взошел на второй круг испытаний.

Заставить зрителя думать и не один раз возвращаться мысленно к спектаклю, – мечта любого театрального коллектива. Черемховский театр достойно справился с этой задачей.

«Пять вечеров» Александра Володина
на сцене Черемховского драматического театра.

  1. Увертюра.

Как известно, великий Станиславский сказал, что «театр начинается с вешалки» – но и великие иногда ошибаются (или, по крайней мере, бывают не до конца справедливы). Спектакль, показанный сибирским театром на сцене Областного театра драмы на Литейном проспекте в Петербурге 17 февраля, доказал, что театр начинается с буфета и с концерта в фойе – такой концерт, как правило, предварял показ нового кинофильма в крупных кинотеатрах в оное время, «когда деревья были молодыми».

Публика пришла в театр заблаговременно – неужели они уже знали, что спектакль начнется на полчаса раньше? Вдруг вижу, все побежали и выстроились в когда-то привычную очередь, певица запела, а слушатели подходили к ней, выходя из очереди с стаканчиками. «Что дают?» – по советской привычке обратился я к современнику шестидесятых годов. «Наливают портвейн и водку, но водку не всем, из-под полы» – кивнул он на группу радостно-возбужденных людей в углу стойки. Я ринулся туда, на всякий случай представившись репортером и призывая пьющих дать интервью, оказывается, в рамках Володинского фестиваля это уже пятый спектакль Черемховского театра, поэтому многие были заранее в курсе того, что «дают». Поразила меня, впрочем, не сама прелюдия к спектаклю, а то чувство праздничной радости и симпатии, которое витало в зале, соединяя публику почти в объятья. Неужели мы так же обнимались 60 лет назад? – спросил я юную девушку, закусывающую лимонад мороженым (кстати, она мне оставила кусочек) – она засмеялась и съязвила: вон видите, в углу обнимаются ветераны, наверное, это ваши?

Но прозвенел третий звонок и мы наконец-то заполнили зал. На сцене появились декорации лагерного быта. Я когда-то видел «Пять вечеров» в БДТ, и в том спектакле тоже многое было вычитано из пьесы между строк (так в то время и писали и говорили, и иногда вычитывали между строк гораздо более, чем написал драматург в основном тексте, но лагерный быт в том спектакле еще не вычитывался). Впрочем, время всегда расставляет собственные акценты, и для театра это справедливее, чем для жизни и для романа, ибо всякий спектакль – создание трех авторов: автора текста, режиссера и актерской труппы (не считая художников, гримеров и рабочих сцены, да в данном случае еще и работников буфета, которые оказались тоже актерами). А наша жизнь складывается под влиянием судьбы (это, так сказать, либретто нашей оперы или голая пьеса нашей жизни), но есть ведь еще и музыка (скорее всего, любовь и семейная жизнь, которые не всегда совпадают), есть Бог на небе и царь на земле (а он бывает побольше и бога, как старшина больше командира полка), друзья и собутыльники, то есть среда, которая «заедает», начальник конвоя и начальник лагеря, которые побольше даже царя… В общем, семь нянек и дитя без глаза…

  1. Первый акт. Цель и Смысл театра

Закончился год театра, о котором много писали, и авторы Русского журнала, и свободные художники, и зрители и дилетанты, и революционеры-реформаторы. Я надеялся, что моя статья полетит словно бы на крыльях любви, потому что спектакль мне понравился, те прочтения Александра Володина между строк, с которыми я был знаком, мне нравились тоже, на плохие спектакли я не хожу, в плохие театры тем более – мы, жители Петербурга, им избалованы, здесь почти каждая улица – уже авансцена, площадь – фойе, уличное кафе – та самая вешалка, с которой Станиславский и советовал начинать представление. Но открыл газету, статья Юрия Полякова, посвященная году театра, «Триумфаторы и реформаторы», начинается с того, что нашу богиню, Татьяну Доронину, изгнали с Олимпа … нет, не новые боги, даже не их любовники, скорее сказать, содержатели притонов, заинтересованные в том, чтобы после спектакля публика приходила к ним «отдохнуть». Именно поэтому (так как и Поляков начинает с оправдания театра его общественным служением) я начинаю тоже с аксиоматики, тот замечательный пример алгебры, которой поверяют гармонию, в частности «Пять вечеров» нашего сибирского театра, будем решать чуть погодя.

В театре есть всё, и посетитель удовлетворит свои самые причудливые запросы, он может посидеть в антракте за бокалом шампанского, может зайти в кафе после спектакля, обсудить его с друзьями, вломиться за кулисы и пасть к ногам любимой актрисы с корзиной цветов, написать статью и стихи, написать Ревизора и Женитьбу, стать даже “Призраком оперы”, чтобы не уходить из театра, поселившись в нем навечно, – но есть в театре то (теперь я говорю о театре в широком смысле слова, соединяя вместе драму, оперу, филармонию, оперетту и мюзикл), что не всегда может дать и церковь, что и является его мистическим основанием и смыслом существовании: в театре зритель переживает кáтарсис, он клянется отринуть напрочь свою беспутную жизнь, родиться зáново и всё начать сначала.

Это то, чего не даст ни школа, ни зрелище, ни образование, ни любовные муки, потому что катарсис зритель переживает идеально и бескорыстно, его не подвешивают на дыбе, не замыкают в одиночной камере, но душа его переворачивается и занимает единственно необходимое место. «Над вымыслом слезами обольюсь!» – говорит Пушкин – это более благотворно и более действенно, чем облиться кровью, это неизмеримо более благотворно, чем адские муки и страшный суд. Ни наслаждение, ни развлечение, ни отдохновение, ни нравоучение, ни проповедь, ни познание не заменяют кáтарсиса, и даже в своем соединении они его не заменяют. Вот почему необходим театр и без него человечество окончательно растлится.

Еще более удивительно, что не только слезы преображают зрителя трагедии, но и смех, обнимающий его в комедии, в музыкальной ли комедии или в водевиле: когда прототип Митрофанушки увидел себя в спектакле, он переродился, сначала он смеялся, потом плакал, затем стал Олениным. Меняет человека и музыка – опера и симфония. Развлечение его НЕ меняет.

  1. Антракт. Разговор о спектакле и о себе

Выпил в семь утра, потом дóпил

Вредно для нутра, зато — дóпинг.

Мне уже пора, а вам рано.

Что же до нутра, так там — рана.

Берегу ее, пою водкой.

Вот житье мое. Живу вóт как.

А. Володин

Известно, что о чем бы человек ни писал и ни говорил, он пишет и говорит о себе, прямо или иносказательно, и критические статьи не исключение, не только Розанов пишет о себе, но и Иванов-Разумник и даже всякий философ, а не только Сократ, который и себя-то познать до конца не сумел. Не о себе пишет только математик, в том смысле, что математические истины всеобщи, они относятся ко всем элементам такого множества, к которому относятся все подобные элементы (например, у множества треугольников суммы углов равны двум прямым углам – но речь идет только о плоских треугольниках).

Я искал признаки, по которым мог бы разделить актеров (хотя бы в данном представлении) на плохих и хороших, и никак не мог – не то чтобы найти их – но решиться актеров разделить: как если бы мне велели определять, кому жить, а кому умереть: как я могу это знать наверняка? Как я могу взять на себя ответственность быть судьей рядом живущего человека? Другое дело – символы, то есть либо писатели либо композиторы прошлых лет, или философы: уж этих то я ругаю почем зря, не боюсь обидеть, им все равно, они не услышат. А если услышат, так тем более, чтоб в следующий раз неповадно было разглагольствовать о единстве и борьбе “отрицания отрицания” или взаимных сходств, особенно меня допекает, что шаг влево или вправо, и уже «конвой стреляет без предупреждения». Эпоха Александра Володина была именно такой, стреляли без предупреждения, и он, судя по его стихам, это понимал. И прятался в пьесы, написанные о мало заметных людях, однако тоже жаждущих счастья и человеческого тепла. Так как герои довольно невзрачны, то и стихи его не слишком выдающиеся, не то что «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы!» Так же не слишком выдающиеся и тексты либретто (то есть пьес) – но для того и нужен актер, чтобы создать мизансцену, характер, конфликт. Я бы (если бы писал пьесы), писал бы очень коротко и понятно: «Стоит на углу и ждет ее. Час ждет, она не приходит. Антракт…» Талантливый актер душу бы из нас вывернул, показывая свои переживания, глядя на часы, скрипя зубами, чертыхаясь, мрачнея… и т.д.

Чтобы не обижать Александра Володина, добавлю, что, по моему мнению, пьесы Чехова, Антона Павловича, не лучше.

Итак, вечер первый, герой-любовник «ля-ля труаля» с буфетчицей Зойкой, вдруг вспоминает, что – матушки вы мои, да здесь же за углом жила-была до войны Зинка! Он сразу Зойке и говорит, сбегаю ка я к Зинке, минут на 15!

Зойка баба простая, жизнь (и мужчины) поступали с нею обидно, а тут вдруг человек хороший… Играет она колоритно, открывает душу не боясь, сначала как ребенок радуется своему неожиданному счастью (и мы ей сочувствуем – все таки ребенок!), потом так же откровенно кричит вслед проходимцу: Ну, змей Горыныч, не попадись на моем пути!

Я ей сочувствую и чуть не плачу, женщин я жалею, насмотрелся на их послевоенное горе!

А Зинка баба гордая, она романов вообще ни с кем не крутила, все ждала своего единственного, ненаглядного – и вдруг он нежданно-негаданно заявляется! Она, конечно, делает вид… Нет, я не пойму, какой она делает вид, так как она какой-то Акакий Акакиевич в юбке!

Что же у Александра Моисеевича в стихах?

Стою без слов. Не досказав. Немой.

Не уползти, не скрыться за кулисы.

Текст расхватали подставные лица,

хотя, признаться, не ахти какой.

Это он пишет о себе – но и его героине эти слова подойдут.

Кстати, она – Кроткая, по Достоевскому, вспоминаю в БДТ именно постановку Кроткой, играет гениальный Борисов – но он– то ведь играет и за нее, играет и ее, она-то уже мертвая, молчит!!! Может быть, и героиня «Пяти вечеров» не дождалась своего Анику-воина с войны и умерла, не дождавшись, а их встреча герою снится? Возможно и это, я видел деревенских баб, не дождавшихся своих женихов и мужей, да и моя мать не дождалась своего ненаглядного, о котором слезы лила пятьдесят пять лет! Но – играют другие, ее племяш, его ухажерка, играет и этот, который «во сне»…

Отпустите меня, отпустите,

рвы, овраги, глухая вода,

ссоры, склоки, суды, мордобитья

отпустите меня навсегда.

Назавтра я ринулся в чужие спектакли, находя их в интернете, чтобы сравнить впечатления. Пытался вспомнить спектакль с Татьяной Дорониной. Конечно, она была царицей, богиней, «ей пофиг был этот невзрачный лепет героини»… но вспоминается плохо, хотя ее чтение стихов Цветаевой звучит в ушах, и Старшая сестра словно только что встала с дивана… Ринулся снова к компьютеру, на сцене Людмила Гурченко… Выключил, не буду сравнивать, здесь не может быть ни лучше ни хуже… А герой? Смотрел на Любшина… Гений! Но ничего не пойму, он что – придурок? Или чокнутый? Или так проявляется комплекс неполноценности по Фрейду?

Нас времена всё били, били,

и способы различны были.

Тридцатые. Парадный срам.

Тех посадили, тех забрили,

загнали в камеры казарм.

Потом война. Сороковые.

Убитые остались там,

а мы, пока еще живые,

все допиваем фронтовые

навек законные сто грамм.

Дело в том, ребята, что эта пьеса вовсе не про современность, даже не про эпоху 50-70 годов, это про тех, кто либо «остались там», либо в этой жизни ведут себя как случайные люди, как «во сне». То первобытно-общинное время, когда одни жили в городе, видели электричество – но жили в коммунальных квартирах, другие жили в деревне, при повторном советском крепостном праве, но, по крайней мере, видели зори и закаты и не проливают слезы о своем счастливом детстве, за которое «спасибо вождю пролетариев всех стран!», да и философам, сочинившим коммунизм, от Платона до Маркса…

  1. Второй Акт.

Изумительна сцена в ресторане, пьяный лежит башкой на столе, иногда вскакивает, не говоря ни слова – и это грандиознейший символ ушедшей эпохи, бóльший, чем Целина и Строительство коммунизма.

Вдруг я делаю открытие, самое великое открытие в моей пропащей жизни. Дело в том, что мужики отчасти меняются, от Одиссея до Макбета, от Отелло до Гамлета, это изменная и изменчивая мировая константа бытия, в котором ум и глупость, гений и злодейство перемешиваются не смешиваясь – а бабы НЕИЗМЕННЫ! Великие (от Леди Макбет Мценского уезда до Татьяны Дорониной, от Ольги до Татьяны) и самые незаметные, серые мышки, в уголке кротко ожидающие своего счастья. Хоть бы один мужик подумал, как многое в их жизни зависит от нашего характера и нашего поведения, от нашего честолюбия и готовности за неверный свет какой-то отдаленной звезды, которая, возможно, уже перестала светить, отдать все земное!!!

И как много готовности у них к самопожертвованию, несмотря на нашу «дурость несусветную» (А. Башлачев.)

Серая мышка что-то лепечет в углу – а попробуйте вы сами, уважаемый критик чужой игры без единого козыря, сыграть Серую мышку?!

И тут в бой за их общее женское счастье врывается кавалерист-девица Катерина (Алевтина Козьмина), лихая почтовая служащая, которая безусловно коня на скаку остановит. А как лихо она бегала по зрительному залу в поисках «кочевряжащегося» несостоявшегося «главного инженера» – и ее игра дополнила игру растерявшейся Тамары (которую я сгоряча обозвал Зинкой – но все на месте, и Тамара – Мария Шарапова – не менее сильный характер, чем ее молодая неожиданная подруга – только в том– то и дело, что она – из того довоенного поколения, которое было обуглено войной и придавлено страхом тоталитарной эпохи.

И спектакли по Чехову создаются актерами, и Пять вечеров – дитя трех противоположных героинь, сыгранных (совместно с режиссером), как я теперь понимаю, гениально. Как в дурном сне повторяется время. Снова Гулаг, проходная, «на выход», вечная и неизменная женщина, будь она хоть боярыня Морозова, будь хоть Ольга Берггольц, будь хоть «протопопиха» (жена Аввакума… или Варлама Шаламова…) – ждет свое бабье счастье…

  1. Эпилог. После спектакля

В антракте я познакомился с директрисой театра, пообещал подарить свою собственную книгу о любви, и она, широкая сибирская душа, пошла для меня еще искать актрису Катю – Алевтину Козьмину.

Словно шестьдесят лет назад – моя сокурсница носит записки другой… (Но я-то хоть раскаялся!) И хотя еще не ушел в монастырь, но проливаю слезы не над суровой мужской долей, а над трагедией женщины, более горшей, даже когда это мы бегаем в атаку, сидим в тюрьме или, как Одиссей, плывем на Край света за Золотым руном.

Я обещал своим «служительницам Мельпомены» – нет, скорее, жрицам искусства, почти бескорыстным, я хорошо понимаю их трудную жизнь в далеком сибирском городке – ибо если в пятимиллионном городе трудно найти пять человек, которые прочитают мою рецензию на замечательный спектакль, то как найти пятьсот зрителей среди пятидесяти тысяч жителей города, полгода занесенного снегом?

А я ведь родился от вас неподалеку, всего в пятистах километрах, но тоже в Иркутской области, на ее границе с Красноярским краем, сказал я им, и в детстве смотрел кино сквозь колючую проволоку: зэки сидели с одной стороны экрана, а мы, дети, в темноте подобравшиеся к зоне, смотрели на него с другой стороны, и видели почти то же самое, только там, в их реальности, фигуры двигались слева направо, а у нас – справа налево. Возможно, именно это меня переформировало, опала с меня шелуха казарменной мечты о счастье, от Карла и Ильича до Мао и Пол-Пота…

Хотелось бы закончить оптимистически, что автор пьесы о полубезнадежной жизни сегодня с нами (хотя бы сегодня). Но…

Простите, простите, простите меня!

И я вас прощаю, и я вас прощаю.

Я зла не держу, это вам обещаю.

Но только вы тоже простите меня!

Забудьте, забудьте, забудьте меня!

И я вас забуду, и я вас забуду.

Я вам обещаю: вас помнить не буду.

Но только вы тоже забудьте меня!

Как будто мы жители разных планет.

На вашей планете я не проживаю.

Я вас уважаю, я вас уважаю,

Но я на другой проживаю. Привет!

Но утешает хотя бы то, что:

А девушки меж тем бегут,

пересекая свет и тьму.

Зачем бегут? Куда? К кому?

 

Может быть, я летом приеду в Сибирь и мы еще встретимся? И я узнаю, прочитали ли вы мою книгу о любви, как я прочитал ваш Спектакль…

Василий Чернышев