Критерии оценки современной поэзии

Силами петербургского отделения Совета молодых литераторов Союза писателей России 15 июля 2020 был проведен дистанционный круглый стол (в системе «Zoom») посвященный критериям оценки поэтического текста и отношению к ним в современной критике, основными спикерами выступили руководитель Литературного общества «Молодой Петербург» А.Д. Ахматов, секретарь Союза писателей России Р.Г. Круглов, а также поэт и критик Е.С. Иванова, ниже представлены тезисы ее выступления:

Критерии – инструмент понимания того, насколько поэт справился с задачей. Поэтому критерии возможны только при наличии этой задачи. То, какова она, насколько ясно осознаётся поэтом и критиком, и определяет характер и тонкость критериев.

Я, например, долго находясь в довольно узкой литературной среде, привыкла к определённой системе оценки, принятой «по умолчанию», поскольку эта среда объединяет людей со схожими взглядами на литературу. Недавно была приятно удивлена, встретив предельно ясную и чёткую формулировку такого взгляда на сущность поэзии в статье В.В. Кожинова «Как пишут стихи»:

«… поэзия <…> всецело исходит из действительности и стремится проникнуть в ее глубокий и подлинный смысл, овладеть этим смыслом.  Оставаясь перед нашим восприятием как цельная реальность, жизнь в то же время словно сама собой обнажает свой смысл. Информация схватывает внешний облик; теоретическое суждение – внутренний закон; поэзия же схватывает то органическое единство внешнего и внутреннего, в котором и осуществлены живая жизнь и живой смысл явления, уходящие корнями в бесконечность Вселенной».

В основе такого взгляда на поэзию лежит вера в наличие «глубокого подлинного смысла» действительности, «бесконечность Вселенной». Поэтому только в русле такого (или сходного) мироощущения и могут функционировать все те средства выразительности, об уровне владения которыми мы говорим, например, разбирая подборки на лито: метафора, символ, ритмический рисунок, создающий интонацию, полноценный художественный образ и т.д. Всё это – тонкие инструменты, предназначенные для работы с некой нематериальной подкладкой жизни, существование которой признаётся по умолчанию.

В.В. Кожинов (в той же статье): «… достоинство, которое нелегко почувствовать и еще труднее осмыслить, – состоит в способности схватывать природу и жизнь в их безграничном, вечном содержании, проникать сквозь пространственные и временные “оболочки” как бы в самое сердце бытия».

Наиболее общим критерием, определяющим уместность употребления того или иного слова, приёма, сравнения и т.д. при таком подходе становится точность. Грубо говоря, «попадание в цель».

В.В. Кожинов: «Каждое слово звучит в <подлинном стихе> так, как будто оно немыслимо вне данного стихотворения, а в целом стихотворная речь предстает как единственно возможная (“чувствуешь, что иначе нельзя сказать”)».

То есть, открытие «сути бытия» случилось или не случилось, или в какой-то мере случилось, или поэт близок к этому открытию. Соответственно, мерой художественной ценности произведения является мера приближения к некоему сокровенному знанию о жизни. Как у А.Д. Ахматова: «…В знак, что решенье сходится с ответом, / Кивает рифма парной головой. / Поэт за то ответит головой, / Хотя ему не надо знать об этом.»

Роль поэта, таким образом – пушкинский «поэт-пророк». У В.В. Кожинова: «Он идет, а не бежит. Он вслушивается в неясные подземные гулы, он говорит людям то, что без него не только бы не было выражено в слове, но и осталось бы неосознанным».

Только в рамках такой картины мира и могут полноценно реализовываться традиционные средства художественной выразительности, да и сама полноценная силлабо-тоника с её сложной системой метров и различных тонких отклонений от них, всякий раз порождающих разную интонацию, только в рамках такой мировоззренческой парадигмы и живёт. Тонкий и точный инструмент нужен лишь там, где есть тонкий, сложный, многомерный объект для его применения – жизнь. В.В. Кожинов говорит о присутствии в поэтической форме «той скрытой, внутренней сложности, которая органически присуща всему живому (она, эта сложность, вовсе не исключает внешней простоты и ясности)». 

Не буду вдаваться в технические моменты критериев, поскольку мне интересно другое. Вот попадаю я, например, внезапно, из своей маленькой среды на какое-нибудь всероссийское совещание, а там в семинаре двое человек пишут силлабо-тонические стихи, трое – исключительно и только верлибры, ещё двое – то так, то сяк, и непременно в каждом семинаре есть такая девочка, которая записывает свои ощущения без знаков препинания, время от времени нажимая Enter. И что сказать в такой ситуации? Облачиться во фрак брусничного цвета с искрой и изречь что-то вроде «пиши силлабо-тонику, создавай художественные образы и используй метафоры, чтобы проникнуть в суть бытия»? Человек с другой картиной мира не ставит перед собой такой задачи. Значит, и критерии здесь нужны другие. Мы же не можем подходить, скажем, к текстам Д. Пригова и Л. Рубенштейна с теми же критериями, что и к стихам Ю. Кузнецова или Н. Тряпкина.

Сложность в том, что, в отличие от поэзии, продолжающей традиции русского классического стихосложения XVIII – XIX и по больше части XX веков, в поэзии постмодернистской (концептуализм, постконцептуализм, «актуальные поэты» нулевых, продолжающие писать и публиковаться и сейчас) нет единых, внятно сформулированных задач и единой картины мира, поэтому и единых критериев быть не может. Есть множество теоретических манифестов, выдвинутых отдельными группами авторов в 90-х и нулевых, но в целом картина слишком сумбурна и пестра.

Мироощущение современного постмодерниста вполне искренне описал критик А. Упшинский в статье «Продолжение зеркала»:

«Литература сейчас – это не высказывание. Это словесная регистрация ситуации невозможности высказывания. Реализм – это не то, что я говорю, а то, что я хотел бы сказать, но не понимаю, зачем и как это можно сделать.

Бой идёт не ради жизни, ради славы на земле. Или под землёй. Бой прошёл, реализм закончился, реальность осталась. И здесь я готов чувствовать солидарность с людьми в разговорах о том, что купить в магазине, более, нежели стремление участвовать в возрождении “того самого” реализма. Пятёрочка выручает в который раз, и поэзия ценников на товары говорит моему сердцу больше, чем литература, тексты в которой становятся устаревшими раньше, чем их начинают сочинять».

Критики, таким образом, оказываются в сложной ситуации, вынужденные судить каждого автора по им же самим созданным законам, которых сам автор может не осознавать, и которых, чаще всего, нет вовсе.

Покопалась я в статьях о современной поэзии и обнаружила огромное количество филологической критики, словно бы стремящейся любыми способами избежать оценки. Приведу для иллюстрации один характерный пример, Н.А. Фатеева в статье «Основные тенденции развития поэтического языка в конце XX века» пишет:

«Это новое искусство, снимая некоторые прежние запреты языка, требует и иного восприятия текста: оно ориентирует читателя на поэтическую игру с автором, который порой глубоко ироничен, и, как бы резвяся и играя, открывает перед нами неизвестные ранее измерения и ракурсы непостижимого до конца универсума. Ведь и само слово автор происходит от auctor тот, кто расширяет [Ортега-и-Гассет, 1991: 242]. Читаем о подобном расширении у Г. Айги в стихотворении с приземленным названием «Место: пивной ларек»:

ведь это не крик!
а широкое
все-озарение длительное: <…>
долго: над все-головами: как будто раскроенными:
все более ширящееся…

Средство расширения ироническая рефлексия, свободная от готовых решений и включающая сам порождаемый автором текст в сферу метаязыковой рефлексии.»

То есть, внимательно анализируется то, КАК это сделано, но поскольку непонятно, ЗАЧЕМ это сделано, определить, насколько хорошо или плохо, становится невозможно. Аналогичным образом пишет множество авторов, к примеру, у Д. Давыдова большинство статей очень подробны и обстоятельны – и почти совсем лишены оценочных категорий.

Впрочем, если присмотреться, оценочность в такого рода статьях все же есть. Ключевые слова в процитированных статьях – «устаревают» – в у  Упшинского и «новое» в статье Фатеевой.

Тут мне стало совсем интересно, и я нашла статьи современных критиков о творчестве А. Драгомощенко, Д. Скидана, А. Горбуновой… Везде «старое» и «новое», «новое» и старое». Парадоксально, но факт – отечественный постмодернизм каким-то образом сросся с позитивистской идеей прогресса, и получился довольно странный гибрид.

Наиболее ясно и чётко мысль о некоей прогрессивной эволюции в нескольких статьях формулирует Д. Кузьмин. Например, в работе «После концептуализма»: «Чем острее новое литературное поколение чувствует необходимость что-то противопоставить открытиям старшего автора — тем значительней место этого автора в литературной эволюции». То есть, по Д. Кузьмину, есть некая «литературная эволюция», которая происходит благодаря тому, что новое поколение противопоставляет себя старому. Прямо материалистическая диалектика какая-то. Только что же здесь понимается под «открытиями»? Разумеется, открытия чисто внешние имеются в виду. Не постижение же сути бытия, в самом деле (в постмодерне по определению не может быть никакой «сути бытия»). При таком горизонтальном «прогрессе» мерилом художественной ценности может быть, соответственно, только степень «прогрессивности».

Если вернуться к системе координат, о которой я говорила в начале, наиболее полно выраженной в статье В.В. Кожинова, то в ней существует объективная художественная ценность отдельно взятого произведения (даже вне контекста конкретной исторической эпохи), поскольку оно обращено к жизненным основам, важным для людей с определённым культурным кодом. В картине литературного процесса, описанной Д. Кузьминым, это невозможно. Здесь произведение может быть ценно или нет лишь по сравнению с творчеством предшественников, но не само по себе. Например, чтобы разобраться, хороший ли автор Д. Скидан, мы, прочитав его тексты и расшифровав их, должны будем прочесть ещё с десяток авторов, писавших до него в том же русле, и сделать вывод о том, достаточно ли сильно он что-то им противопоставил. Таким традиционным достоинствам поэта, как чувство слова, чувство меры, чувство вкуса здесь нет места, поскольку для противопоставления своего текста предшествующей литературной традиции они не нужны. Здесь неуместен тонкий языковой инструментарий, достаточно интеллектуальной изощрённости.

Я отнюдь не пытаюсь всех поэтов искусственно разделить на два каких-то лагеря, есть множество тех, кто не вписывается ни туда, ни сюда, и читая их, сама ломаю голову над критериями, с которыми к ним можно подойти. На самом деле, вопросов у меня больше, чем ответов, но наличие таких вот крайних «полюсов» – грубо говоря «традиционного» и «постмодернистского» – для меня очевидно.

Не раз сталкивалась с таким утверждением: стихи не могут быть хороши и плохи только потому, что они написаны автором, исповедующим то или иное мировоззрение. У того же А. Упшинского: «Любые новые пути не снимают с писателя ответственности за выбор, за добро и зло, за художественный талант или его отсутствие. Любые старые пути не снимают с писателя ответственности за выбор, за добро и зло, за художественный талант или его отсутствие. Нельзя прикрываться «измом», оправдывая плохой текст, потому что он, видите ли, новый. Нельзя прикрываться «измом», оправдывая плохой текст, потому что он, видите ли, старый.» Но, как мы выяснили, в разных системах координат разное «добро» и «зло», разное «хорошо» и «плохо», поэтому этот всепримиряющий посыл критика выглядит по меньшей мере странно. Так же, как призывы иных критиков к этической и эстетической нейтральности оценок. Это же оксюморон: оценка не может быть нейтральной. А эстетические оценки – всегда следствие мировоззрения.

Елена Иванова