Письма, не вернувшегося с войны отца

Я плохо помню своего отца. Когда он уходил на фронт, мне было 4,5 года. Запечатлелось, как однажды, когда я проснулась, по углам моей кровати, вместо привычных ввинчивающихся шаров торчали петушки, которые я так любила.  Я очень обрадовалась, но грустная мама  сказала, что это прощальный подарок папы, который рано утром ушел на фронт. Он не вернулся. В самом конце 1944 года мы получили повестку, что Смирнов Алексей Андреевич  пропал без вести. Мама не верила, что он погиб и долго ждала его, так как нередко случалось, что после такой повестки человек оказывался живым и возвращался домой. Ждала и после того, как закончилась война. Но отец так и не вернулся.

Я знала, что папа до войны окончил институт и работал конструктором на заводе «Судомех». Мама рассказывала, что он рвался на фронт, но поначалу его не отпускали: он был нужен на производстве. Но когда на фронте стало хуже, его призвали. Это было в начале 1942 года.  Я знаю, что на фронте он был артиллеристом.

Передо мной много его писем с фронта, которые мама сохранила. Во всех его письмах чувствуется боль от разлуки с семьей. Каждое письмо содержит просьбу писать ему почаще, так как эти письма для него всегда являются праздником. Особенно это ощущается в письмах 1943-го года… Очевидно, во второй половине этого года он получил ранение. Я очень жалею, что не спросила у мамы, куда его ранили. Письмо об этом не сохранилось, но из последующих писем ясно, что он лежал в госпитале, что у него часто поднималась температура и была дистрофия. Из писем ясно, что его, не долеченного, вновь отправили на фронт, так как там не хватало артиллеристов… Вот письмо от 4 января 1944 года: «…Паек у нас хороший, но после этой зимы никак не могу поправиться..» или в письме от 14 января 1944года: «…я чувствую себя хорошо следы дистрофии исчезают…только очень устаю…». Мне хочется остановиться на последних его письмах 1944 года, из которых узнаешь, что он воевал на Ленинградском фронте. 15 февраля 1944 года он находился в Луге, откуда и пришло его письмо: «Сегодня нашел свободную минутку и спешу вам написать. Собственно писать можно так много, что не знаю, с чего и начать. Коротко могу сообщить, что двигаемся по маршруту Гатчина, Луга. Наше подразделение получило наименование «Гатчинское»…»  В письме от 19 июля 1944 года читаю: « …вероятно скоро придется идти туда, где я был ранен. Себя я чувствую хорошо, рана не беспокоит. Очень жаль только, что я не увидел вас и даже до сих пор не знаю, вернулись ли вы в Ленинград. Я сейчас нахожусь около того места, где мы жили в 1937-1938 годах на даче, только с другой стороны. Остановка (зачеркнуто). Как видишь, от города недалеко, но попасть в город невозможно. Нам, вероятно, придется встретиться только после войны. Ну теперь этого ждать осталось недолго…». Последнее письмо от 29 июля 1944 года хочется привести почти полностью: «Добрый день, моя дорогая Мила и мои славные детки Таня и Гарик! Вы сейчас, наверно находитесь в Ленинграде, а меня черт унес опять подальше от вас. Все делается, как нарочно, вразрез с моими желаниями. Но ничего, может быть все это к лучшему. Милочка, вероятно, понимаешь почему? Моя рана почти совсем зажила и меня не беспокоит. Живем мы в болотистом лесу в 16-18 км от станции Борисова Грива (ладожская ветка). Ладога находится в 3-4 км, но дорога до нее плохая. Поэтому ходил на озеро только один раз и больше не тянет. Милочка, ты, наверно, не можешь представить, как сильно тянет меня сейчас в Ленинград, т.к. я почему-то уверен, что вы уже приехали. Ну, если вы сейчас в Ленинграде, то ждать нашего свидания осталось недолго, т.к. я скоро предполагаю быть в Ленинграде и постараюсь сразу же об этом сообщить или явлюсь домой сам. (Но он так и не приехал) Милочка! За годы разлуки я так сильно изменился, а твое лицо я могу в памяти произвести точно. Очень хочется посмотреть, каковы же стали наши детки. Я даже не могу их и представить, т.к. тебя я помню, какой ты была до 1942 года, а их малышами, «глупиками». Они, вероятно сейчас подросли и сильно изменились… Пока, до свидания. Крепко, крепко и много, много раз целую тебя и деток. Ты поцелуй их за меня. Твой Леша». Это, как уже говорилось, было последнее его письмо. После чего пришло извещение о том, что он «пропал без вести».

После войны нам приходилось нелегко. С войны не вернулся не только отец, но и его брат, погибший в первый же год войны. Два моих деда погибли в блокадном Ленинграде. Я и брат росли, не зная, что такое мужчина в доме. Мы втроем жили на одну зарплату мамы – экономиста. Одевались в старые, перешитые и сохранившиеся платья, ходили полуголодные.

Судьбы многих молодых людей искалечила война. Меня же спасла гармония моего города и Нева, на набережные которой я уходила, когда было особенно плохо. И сегодня, когда я иду вдоль Невы, всегда возникают такие близкие моему сердцу строки, написанные поэтессой Васильевой:

Там ветер сквозной и колючий,
там стынет в каналах вода,
там темные сизые тучи
на небе как траур всегда.
Там лица и хмуры и серы,
там скупы чужие слова.
О, город, жестокий без меры,
с тобой и в тебе я жива.
Я вижу соборов колонны,
я слышу дыханье реки,
и ветер твой, ветер соленый
касается влажной щеки.
Отходит обида глухая,
смолкает застывшая кровь,
и плачет душа, отдыхая,
и хочется, хочется вновь
Туда, вместе с ветром осенним
прижаться, припасть головой
к знакомым холодным ступеням,
к ступеням над темной Невой.

(Хочу заметить, что воспоминания об отце я держала внутри. Не хотелось дорогое моему сердцу выносить наружу. Но написать об этом меня убедил Борис Александрович Орлов, сказав о том, что пока мы молчим, те, кто не видел войны и всегда был сыт, поливают нас грязью и переворачивают историю.)

Т.А. Соловьева,
член Союза писателей России (СПб отделение),
житель Блокадного Ленинграда.