На братских могилах

На территории Германской Демократической Республики, располагалась  ещё одна республика – особое военное и политическое образование, которое называлось Группа Советских войск  в Германии или сокращенно ГСВГ. Располагалось оно не само по себе и не просто так, а по решению Потсдамской конференции стран – участниц Антигитлеровской коалиции, то есть на вполне законных основаниях.

Именно здесь можно было посмотреть продолжение истории войны, следы которой наш человек видел только с одной стороны, но она имела и другую, противоположную. В юные годы мне доводилось слышать о войне на Германской территории от фронтовиков и от людей, побывавших в немецком плену, бывших ост-арбайтеров: людей, насильно угнанных на работу в Германию. Таких людей, сумевших проскочить через жернова военной мельницы и остаться в живых, в моём окружении было достаточно. Практически, каждый мужчина из старшего поколения.

Особенно врезались в память рассказы о тех наших воинах, которые, пройдя всю войну без единой царапинки, сложили свои головушки в самые последние дни окаянного противостояния и побоища двух народов, той самой весной сорок пятого. Как было обидно за них, тех, кого настигла злодейка-смерть с железной косой, когда её совсем не ждали. Германская земля, так же как и русская, белорусская, украинская, покрыта братскими могилами, полита потом и кровушкой наших бойцов.

Мне довелось работать на советском военном заводе, который занимал территорию немецкого завода «Арадо» в местечке Хайдефельд. Это была южная окраина небольшого районного города Ратенова, неподалёку протекала полноводная и судоходная река Хафель..

В центре Ратенова на площади у вокзала, располагается братское кладбище, которое входит в список наиболее крупных захоронений, расположенных в Германии. Об этом факте я узнал при посещении известного на весь мир музея в Берлин-Карлсхорсте, где проходило подписание Акта о безоговорочной капитуляции Германии. Там находился стенд с фотографиями самых больших советских кладбищ, где я увидел знакомый ратеновский обелиск. Ответственность за содержание захоронения несла немецкая сторона в лице магистрата города. Но советская военная администрация, в свою очередь, дала распоряжение командирам частей, расположенным в городе, следить и ухаживать за могилами. Шефство над захоронениями, в основном, заключалось в возложении венков и цветов по советским праздникам, проведении траурных митингов.

Запомнился эпизод из моей заграничной жизни, до сих пор щемящий душу. К нам прибыл из Ленинграда новый инженер и сразу стал интересоваться одним небольшим немецким городом. Звали инженера Владимир Ариничев, до загранкомандировки он работал в институте «Военмех». Перед отъездом Владимира в Германию к нему обратился его пожилой одинокий коллега с настоятельной деликатной просьбой съездить в этот городишко, посетить братскую могилу, поклониться и положить цветок. Там был похоронен его единственный брат, и смыслом жизни этого человека стал поиск могилы дорогого солдата. Через архивы, военкоматы, отдав много душевных сил, после долгих лет ожиданий и мытарств ему удалось точно установить место захоронения. Осталось только приехать и отдать последние почести.

Но не тут-то было, этого пожилого человека не пускали за кордон, несмотря на неоднократные обращения в различные инстанции. Причина была простой – коллега Ариничева был еврей. Брежневские времена, еврейский вопрос вновь возник из-за плохих отношений с Израилем. В паспорте, в пятой графе была указана национальность и одинокого человека лишили последней надежды. Своею болью «не выездной» еврей поделился с Ариничевым. Воевать и умирать евреям можно, а выезжать нельзя. Хорошо, что подобное осталось в прошлом. Этот случай и боль не знакомого мне человека стала близка и понятна там, в Германии, после того, что пришлось увидеть.

Наше военное предприятие находилось на отшибе, поэтому начальству было предписано шефствовать над воинским захоронением советских бойцов в деревне Неннхаузен. Предполагаю, что это было распоряжение коменданта Ратеновского гарнизона, который мог заниматься закреплением войсковых подразделений вверенного ему района по шефству над кладбищами солдат Красной армии, погибших во время войны. Эта деревня была в стороне от дорог, в глубине лесного массива. По нашему называется глухомань.

Шефская традиция передавалась из поколения в поколение военных и гражданских специалистов, прибывающих в наш военный городок, который входил в состав той самой «независимой республики ГСВГ». Мне доводилось неоднократно слышать о том, как посещали ко дню Победы деревушку Неннхаузен офицеры и солдаты нашего военного завода. Особенно торжественно, за четыре года моей работы, это произошло к 35-й годовщине окончания войны, в 1980 году, и в клубе нашего завода долго висели в большом количестве фотографии этого мероприятия.

Запомнился большой черно-белый снимок с участием майора Жаркова, который был запечатлен с венком из живых цветов в невероятно динамичном порыве к обелиску; лицо его выражало благородную торжественность, глаза сверкали от нескрываемых слез…

Прошло время. Приближался очередной день Победы. В Восточной Германии в те годы, да и по сей день, он называется День освобождения от фашизма и отмечается 8 мая. Секретарь партийной организации майор Коваленко поручил мне накануне съездить в тот самый Неннхаузен и посмотреть состояние памятника. Намечалось, совместно с немецкой общественностью, представителями власти и военными, международное мероприятие по возложению венков и отданию почестей советским воинам. Нужно, чтобы было всё достойно.

Не откладывая дело в долгий ящик, солнечным воскресным днем мы с моим другом Виктором Майоровым посмотрели на карту и направились на своих велосипедах разыскивать указанный населённый пункт

В Неннхаузен можно было доехать двумя путями. Первый – через Ратенов и Штехов, второй – через Бамме и Греннинген. Эта вторая дорога была хорошо нам знакома. Шла она через лес, куда частенько летом наведывались за грибами и черникой. Конечно, она была короче, но в тот день хотелось новых впечатлений и интересных маршрутов, поэтому несколько лишних километров нас не пугало. Решили совместить полезное и приятное: при движении к искомой цели махнуть по первому варианту, а возвратиться по второму. Познание всегда интересно, а молодость всегда жаждет новых впечатлений и открытий. Молодым людям всегда кажется, что они всё открывают первыми.

Путешествовать по Германии всегда интересно, но особенно в мае. Май на Земле прекрасен, цветущий май везде по-своему хорош. Хороша была и Германия той весной, когда мы, два здоровых тридцатилетних парня, беззаботно катились, иногда, казалось, парили под ясным светло-синим небом над сказочными изумрудными полями. Природа просто ликовала, было слышно пение множества птиц, лес уже был покрыт молодой листвой, полевые цветы лежали вокруг пестрым ковром и теплый ветер доносил их аромат. Мы шутили, общались друг с другом и были уверены, что вся эта красота создана для нас, жизнь прекрасна и нескончаема.

Тут невольно всплыли в памяти слова одного из моих земляков, который почти на полтора столетия ранее путешествовал по Рейнской долине, «скромным уголкам германской земли» и видел всё своими внимательными глазами, его тогда покорили сказочные пейзажи. Вот отрывок из одного произведения:

«…чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты в лугах, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы, запряженные жирными лошадьми, а иногда коровами, молодые длинноволосые странники по чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами… Даже теперь мне приятно вспоминать мои тогдашние впечатления. Привет тебе, скромный уголок германской земли, с твоим незатейливым довольством, с повсеместными следами прилежных рук, терпеливой, хотя неспешной работы… Привет тебе и мир!»

Замечательные слова классика русской литературы, дворянина, большого знатока российской и европейской жизни Ивана Тургенева. Он увидел и скорее почувствовал, как люди умеют украсить земную жизнь, превратить её в настоящее воплощение рая и при этом пожелал мира благодатной стране Германии, как он был прозорлив! Другие наши соотечественники, побывавшие там в разные годы, даже спустя десятилетия вспоминают ухоженные уголки, где видны следы прилежных рук. Какая точная характеристика немецкого народа, психологический портрет немецкого бюргера: прилежные руки и терпеливая неспешная работа.

Сохранившиеся среди военной разрухи уголки такой Германии, прилежной, ухоженной, благоустроенной, увидела в последнюю военную весну Советская армия и наш русский солдат, вчерашний крестьянин. Генерал Горбатов привел в своей книге воспоминаний удивленный возглас солдата, когда тот увидел немецкий дом, утопающий в цветущей акации. Солдат вошел в немецкое жилище и сходил, извините, в деревенский туалет, облицованный кафелем, оборудованный ванной и душевой. «Зачем же они к нам полезли?! Чего им не хватало?» – воскликнул воин. Здравый смысл, житейская логика простого человека не могли дать ответа, как от такого уровня бытовой культуры, от такого добра можно пойти разорять русские хаты, где и после войны продолжали покрывать дома соломой и жить вместе со скотиной. Зачем? Варум?

Следы ушедшей войны

Изрядно покрутив педали около двадцати километров по пустынному шоссе, вдоволь насладившись прекрасными ландшафтами, к середине дня мы въехали в искомую деревушку. Там на главной, совершенно безлюдной площади, увидели необычно большую немецкую кирху, на шпиле которой красовался флюгер, а ниже, на башне, виднелся циферблат часов. Прямо напротив кирхи, в сквере, – высокая пирамида-обелиск из серого камня с надписью на русском языке. На верху пирамиды, врезаясь в зелень большого старого дуба и синь неба пятью гранёными лучами, сверкала золоченая звезда. Надпись гласила: «Слава героям Красной Армии, погибшим за честь и свободу нашей родины». От довольно быстрой смены волнующих впечатлений, от внушительных размеров обелиска мы с Виктором сразу примолкли и разглядывали массивное сооружение, как вновь открытую достопримечательность. Вот это да!

Весьма неожиданно было встретить в такой далёкой, тихой немецкой глуши звезду и буквы на кириллице. От лаконичных пропорций и прямоугольных очертаний гранита повеяло вечностью. Наверное, именно это и хотели передать нам с помощью камня предшествующие поколения. Вечность. Время, застывшее в камне.

За обелиском виднелись несколько строгих рядов абсолютно одинаковых надгробий, за исключением одного. Историю надгробия и этой могилы мы с моим другом Виктором узнаем позже. Скромные камни напоминали о тех, кто шагнул в вечность. Это они побывали в этих местах до нас и остались тут навсегда.

Мы робко вошли за ограду, к ним, в тот незнакомый мир, боялись потревожить их вечный сон. Под именами погибших воинов стояли, в основном, даты смерти. Там значился самый конец апреля и начало мая сорок пятого. Несколько воинов погибли после дня Победы, что вызывало особую досаду. Как тут не вспомнить рассказы о тех, кто прошел всю войну и нашел смерть в самом её конце. Вот они прямо рядом с нами мирно лежат, навечно оставшись на чужой земле. Похоже, что выполняли приказ великого советского командующего Жукова об окружении Берлина с выходом войск западнее него, как раз на рубеж города Ратенова. Об этом сказано в книге «Воспоминания и размышления» русского маршала, которая была в семидесятые годы настоящим бестселлером. Приказ ребята выполнили, вышли, куда сказано командирами. Теперь майскими короткими ночами их уже не разбудят немецкие соловьи.

Осмотрев внимательно всю братскую могилу, мы с Виктором возвращались неспешно по второму маршруту и на живописные ландшафты уже не обращали никакого внимания. Нас поглотили другие впечатления и переживания. По ходу дела припомнили, что обелиск в нижней части и многие надгробия покрылись мхом. Изгородь из металлического штакетника проржавела и требовала во многих местах ремонта. Помимо этого, ограду нужно было уже давно покрасить. Дорожки поросли травой. Видно, что прилежные немецкие руки давно здесь не трудились. Размышления на хозяйственные темы незаметно отвлекли нас от грустных мыслей о бессмысленности, жестокости войны, об исковерканных человеческих судьбах.

На нашем пути показалась деревушка-городок Гренинген, и мы решили заглянуть в местный гастштетт. Здесь, внутри было немноголюдно. К нам сразу подошел хозяин заведения и тихо поздоровался: «Гутен таг». Пока ожидали свой заказ, было время осмотреть интерьер этого трактира, взглянуть на людей. На столах не было видно обилия закусок и бутылок со спиртным: посетители больше общались между собой. Тут было уютно и хорошо.

Я спросил Виктора, как он оценивает обстановку деревенской харчевни. Ответ его был лаконичным и вместе с тем очень красноречивым, поэтому помнится мне до сих пор. «Это уровень Москвы», – сказал Виктор Майоров, коренной житель нашей столицы, который разбирался и знал толк во многих житейских вещах. Я молча согласился и вздохнул, мне через несколько месяцев нужно было возвращаться назад, в Советский Союз.

В этот момент появилась немка в крохотном фартучке и с подносом в руках. На нём стояли два больших бокала пива, по-немецки гроссбира, с плотной упругой молочно-белой пенкой, и сосиски. Нетрудно было догадаться, что это была жена хозяина, семейные предприятия и кооперативы в Восточной Германии были обычным делом. Женщина положила счет на маленьком бланке записями вниз, пожелала на своём языке хорошего аппетита. Мы дружно в один голос поблагодарили добродушную хозяйку, выпалив на чистом немецком «спасибо», вызвав улыбку на её лице. На аппетит мы действительно не жаловались и жадно приложились к белоснежным шапкам.

Вкус пива и аромат сосисок настолько поглотил нас, что ненадолго парализовал сознание, мы оба умолкли и естественным образом не могли нарушить разговорами свои вкусовые наслаждения. Был как раз тот случай, когда материя стала первичной по отношению к сознанию, основной вопрос немецкой классической философии разрешился не в пользу Гегеля и Канта.

После молчаливого поглощения дойче натур продуктов стали появляться первые проблески человеческого сознания. Вот так, наверное, в берлинской пивной, глядя на тамошнюю объективную реальность, данную народу в ощущении, пришла к студенту Карлу Марксу мысль, что бытие определяет сознание. Позднее он записал её в одном из своих трудов, и она стала крылатым выражением. Как не согласиться с немецкой мудростью!

Труднее понять, как такое высокое и эстетичное бытие ровным слоем распространилось повсеместно по всей территории Германии, проникло во все уголки провинций, вошло в каждый немецкий домик. Похоже, что бытие определило сознание, сознание определило культуру, которую знаменитый российский режиссёр Андрей Кончаловский справедливо предложил измерять состоянием общественного туалета в глухой деревне. Культура определила правила поведения людей и управляет обществом. Строжайшее соблюдение правил – одна из основ немецкого педантизма и благополучия нации.

Оплатили мы трапезу на немецкий манер, каждый за себя, оставив деньги и чаевые на столе. Пришла пора сказать гостеприимным хозяевам «видер-зеен» и продолжить наше путешествие..

С чувством полного удовлетворения прожитым днём возвращались мы в Хайдефельд. Посетили кладбище советских солдат, наметили, что там желательно привести в порядок, прокатились по немецкой глубинке, пообедали, выпили прекрасного пива, поговорили о жизни, подумали о вечном. Интересно, как пойдет дело дальше, до восьмого мая оставалось всего несколько дней.

Десант полковника Шрейбера*

(* Полковник Г.А. Шрейбер проживает  в настоящее время в городе Риге.)

Утром следующего дня нас внимательно выслушал замполит нашей части, полковник Советской армии Геннадий Августович Шрейбер, вместе с майором Коваленко, который просил поглядеть на подшефное захоронение. С Геннадием Августовичем было всегда приятно иметь дело. Человек большого жизненного опыта, доблестный офицер, он выделялся своей выправкой, заслужил уважение и доверие среди нашего гражданского брата и среди военнослужащих. Он обладал большим чувством юмора, общался с народом легко, быстро вникал в проблему и так же быстро её решал, был душой коллектива и нашим старшим товарищем. Довелось поработать с ним всего один год, а воспоминаний хватило на всю оставшуюся жизнь.

Для благоустройства братской могилы воинов по нашей инициативе было решено создать бригаду из гражданских сотрудников и снабдить их необходимым оборудованием. В список вошел передвижной генератор, сварочный аппарат, компрессор для покраски и различный инвентарь. Щрейбер распорядился выделить два автомобиля. На одном перевезли агрегаты, на другом – людей. В общем, получился самый настоящий трудовой десант. На другой день мы высадились в самом центре знакомого нам Неннхаузена.

За пределами братской могилы, параллельно немецким домикам, я разглядел интересное деревянное сооружение, которое состояло из двух длинных деревянных направляющих-дорожек. Русским умом не мог я никак сообразить, что бы это могло значить. Ребята высказали догадку, что по этим дорожкам немцы катают тележки с грузами, чтобы не портить газоны. Да, похоже, но как-то странно, почему нельзя по тропинке или по дороге. Мы никак не могли догадаться. Ну, в общем-то, что ломать голову над тем, чего не знаешь. Надо было работать.

Понятно, что нам пришлось там делать. Все были немногословны, трудились молча, всё получалось быстро и слажено. Сварщик сваривал ограду, я отбивал за ним шлак на сварочных швах, следом шла женщина-маляр и красила изгородь пневматическим пистолетом. Рядом грохотал компрессор, шумел генератор, другие ребята скребли, чистили надгробья и дорожки.

С погодой повезло, майский день выдался теплым и солнечным. Местные жители, проходя мимо, с любопытством смотрели на нас и на всю эту нехитрую работу. На самом деле мы не знали, успеем ли сделать всё до конца за один день. Приехать в другой раз, может быть, и не придётся, да и праздник уже на носу. Слава богу, народ подобрался, в основном, не курящий, не было пустых разговоров и потерь времени. Старались, уговаривать никого не пришлось. Было внутреннее понимание, что мы делаем нужное и почетное дело.

Неннхаузен. ГДР. Май 1981 года.

Братская могила советских воинов.

В какой-то момент молодой прапорщик и водитель-солдат, до сих пор дремавшие в кабине машины, вошли за изгородь и попросили дать им какую-нибудь работу. Прапорщик был старшим машины, то есть сопровождал и отвечал за солдата-водителя, чтобы тот не укатил, куда не следует, граница была недалеко. Таковы законы в нашей армии. Виктор выделил им лопату и грабли, парни стали проворно, по-военному, чистить дорожки, как бы показывая нам, гражданским, как нужно работать. Они были на службе, выполняли свои обязанности и могли не присоединяться к нашей гражданской бригаде, но пришли добровольно, что было вдвойне приятно, их благородный порыв произошел в нужный момент и в нужном месте. Как говорят, помощь подоспела вовремя. Вот так неожиданно раскрылась она, загадочная русская душа! Но, по законам жанра, настало время раскрыться не менее загадочной немецкой душе.

Учительница

Эта душа вселилась в симпатичную, стройную немецкую женщину, которая в самый разгар нашей работы проходила по площади. Женщина быстро определила, что работают соотечественники похороненных советских солдат, наши лица были ей не знакомы. Она смело подошла к ограде и приветливо поздоровалась. Изъяснялась фрау на чистом русском и представилась учительницей местной школы. Занятия в школе закончились, она шла с работы домой. Весь облик нашей неожиданной собеседницы располагал к себе умением открыто общаться и как-то по-особенному, с достоинством держаться перед незнакомыми людьми. Может быть, это были её профессиональные навыки, может быть это были врождённые свойства характера или осознание своей привлекательности – в тот момент это уже не имело значения, поскольку рассказ учительницы захватил наше внимание.

В мае сорок пятого учительница была простой немецкой девочкой и видела приход советских войск. Дату освобождения от фашизма, отмечаемую в Европе, и наш День Победы она считала достаточно условными, поскольку война продолжалась, по её воспоминаниям, ещё несколько месяцев, практически, до ноября. Разбитые, но не сдавшиеся гитлеровские войска ушли в окрестные леса и скрывались там. «Акт о безоговорочной капитуляции Германии» на них не действовал, он был документом для политиков и генералов, а не для простых солдат, которым гитлеры и геббельсы вбивали в головы свои догмы о превосходстве, величии и преданности. «Gott mit uns» – «С нами Бог», – написано на бляхах ремней пехотинцев вермахта. «Мeine Ehre heist Treue» – «Моя честь – это преданность», – отчеканено на бляхах эсесовцев. Война оболванила людей, и они от неё совсем обезумели.

Наступившее теплое лето сорок пятого года способствовало «лесным братьям», они были вооружены и сбивались в целые отряды, имели карты и знали местность. Фашисты стали «партизанами» в обратном смысле. Красная армия проводила операции по обезвреживанию и разоружению «несгибаемых борцов за преданность фюреру». Шли настоящие бои, и в Неннхаузене постоянно были слышны выстрелы, которые пугали мирных жителей. Ненависть, как пропасть, разделяла людей. Вот такая война после войны была в сорок пятом, которая, как погасший костер, не давала пламени, но внутри была настоящим раскалённым пеклом.

Эти откровенные, горькие по сути воспоминания свидетельницы истории своего провинциального поселка приоткрыли тяжелый занавес, скрывавший картину войны там, по другую сторону сцены, которая была, до сих пор, не видима и не досягаема. Моё мировоззрение сложилось по другим рассказам, по другим кинофильмам, в другой среде и культуре. Здесь к трагедии моего народа вдруг прибавилась вторая, незнакомая сторона иной трагедии этой симпатичной немки, которая в данный момент для нас была представителем своей нации и целого народа.

Как-то на миг представились ощущения простого человека, оказавшегося в катастрофической ситуации, открылась вторая сторона медали. С одной – война русская, с другой – война немецкая, страхи, ужас ни в чем неповинных женщин, стариков и детей. Чужая страна-зазеркалье перестала быть вымышленным пространством и открыла потайные уголки своей истории. Негромкий голос немецкой учительницы русского языка сельской школы до сих пор доносится оттуда. В нём слышна тревога за свою жизнь, за жизнь ее родных и близких, за цветущие акации перед домом.

Но вот глаза рассказчицы немного посветлели, когда она стала говорить о том, что в школе она преподаёт русский, а ученики ведут переписку с советскими школьниками. В этот момент мне вспомнилось: когда мне было двенадцать, в шестьдесят первом, я получил письмо немецкой девочки и не ответил на него. Девочка писала без ошибок по-русски о дружбе, о мире и о желании со мной переписываться. В конце письма было несколько слов по-немецки и необычная для моего провинциального понимания откровенная подпись: «Твоя Кристель». Да, наверное, девочки взрослеют быстрее, чем мальчики, и эта подпись меня насторожила. Кристель не получила моего письма, а я так и не смог внести свой вклад в дело укрепления дружбы между народами. И вот тогда, глядя на немецкую учительницу, мне стало неловко за себя и своё поведение в детстве, как будто я не выучил её урок. Но учиться никогда не поздно.

Продолжая интересный рассказ, учительница поведала о том, что от имени кружка Германо-Советской дружбы дети этой деревушки Неннхаузен написали письмо в Советский Союз на радио, в утреннюю детскую передачу «Пионерская зорька». В письме немецкие дети рассказали о братской могиле погибших солдат Советской армии, расположенной в их глухом посёлке, и сообщили свой адрес. Помимо этого они просили «Пионерскую зорьку» прочитать фамилии воинов, похороненных на кладбище, чтобы услышала вся Советская страна.

Старания учительницы и детей увенчались успехом. Вскоре на это письмо откликнулась одна советская семья и после небольшой переписки в Неннхаузен приехали родственники похороненного солдата поклониться и почтить его память. С помощью немецкой стороны они изготовили новую, улучшенного качества, мраморную надгробную плиту на могиле близкого им человека, не нарушая размеров и общей концепции кладбища. На мраморе засверкало золочеными буквами еврейское имя: «ЯЦЫК КУЗЬМА САВВИЧ». Немка по памяти четко произнесла имя погибшего воина. Стало понятно, что в этом деле она принимала самое активное участие. Вот и нам с Виктором могила особо запомнилась, когда мы впервые увидели этот мемориал. Пусть это будет запоздалой благодарностью немецкой учительнице, этому замечательному человеку, у которой нашлось время заниматься судьбой посторонних ей людей. Спасибо ей и за ту короткую экскурсию в прошлое и настоящее. Жаль, что не пришла мысль заглянуть в недалёкое будущее. О будущем никто не подумал. Тогда будущее представлялось ясным и понятным.

Вспомнился тут инженер из Ленинграда Владимир и его коллега-еврей, которого не выпускали за границу на могилу к брату. Там, в северном немецком городке, наверное, не оказалось такой внимательной учительницы, которая могла написать письмо на советское радио.

Наша работа подошла к завершению, захоронение приобрело свежий приличный вид. Как говорят у нас в народе: перед людьми не стыдно. День стал клониться ближе к вечеру, солнце пряталось за макушки вековых деревьев, которые зашумели молодой листвой на своём кленовом, берёзовом и зелёном языке, будто хотели нам что-то сказать, поведать своё сокровенное. Уж они-то повидали на своём веку. Но их рассказ был понятен только молчаливому обелиску, надгробиям и черному  флюгеру на старинной каменной кирхе.

Бургомайстер

Мы стали собираться в обратный путь. Погрузили инструменты и оборудование, привели себя в порядок. В этот момент к нам подошел местный житель и представился бургомайстером. Вся наша деятельность не осталась без его пристального внимания и в знак благодарности он любезно, без всяких формальностей, пригласил нас в гастштетт, который располагался неподалёку. Если честно, мы и сами исподволь поглядывали на это заведение, а тут такое предложение! Он как будто угадал наше желание.

Бургомайстер со всей широтой немецкой души сделал хозяйке заказ, который был тут же выполнен. На стол был поставлен круглый поднос, полностью заставленный крохотными стаканчиками-рюмочками с красной риской посредине. Такие рюмочки мы называли «дупелями» или «дуплетами». Они не были в ходу среди нашего брата, поскольку «дупель» вмещал всего сорок граммов. Риска обозначала двадцать граммов, и с немецкого «допельн» переводится как «двойной», в нем подавали водку. Но традиционной мерой для русского человека был все-таки стограммовый «хундерт».

После первого тоста, звучавшего по-немецки «цумволь», без закуски и сока, что вполне традиционно для немецкого застолья, наши «трудовые десантники» стали поглядывать в сторону кухни в надежде на сосиски. Но хозяин поднял второй «дупель» и произнёс слова за «дружбу-фройндшафт» и все снова повернули головы к центру подноса. После второго тоста голодные ребята захмелели, некоторые пытались завязать беседу, но бургомайстер не говорил по-русски. Моих знаний было достаточно для того, чтобы узнать о назначении деревянного сооружения, которое вызвало у нас множество догадок. «О! Дас ист наш деревенский кегельбан», – оживившись ответил глава муниципалитета. Мы переглянулись. Я поинтересовался, почему он все-таки деревянный. Ответ был совсем интересный: оказалось, что кегельбан был построен очень давно, кажется, ещё задолго до войны. Теперь он обветшал и на нём никто не играет. Да и поблизости имеются современные, автоматизированные. Достаточно сесть на «Трабант» и поехать в соседний город Премнитц. О том, что в Премнице был кегельбан, я знал, но, что в глухой деревне был до войны деревянный – это было очень интересно.

В разгар завязавшейся беседы в заведение вошел наш прапорщик и сказал, что пора возвращаться, у солдата-водителя скоро ужин, на котором он обязан присутствовать. Ничего не оставалось делать, как принять по третьей «на посошок». «Прозит унд ауфвидерзеен», – мы горячо распрощались с гостеприимным хозяином и главой местной администрации, он ещё раз поблагодарил за работу.

Несколько позднее мне случайно удалось выяснить, что уход за этой братской могилой входил в обязанности бургомайстера. Об этом мне сказал в беседе полковник Шрейбер, когда мы вернулись. «Но солдаты там похоронены наши, поэтому мы правильно сделали, что помогли немецким товарищам», – добавил он.

«На братских могилах не ставят крестов…»

Утром восьмого мая около двадцати самых лучших солдат нашей части, в парадной форме с оружием, сверкающие бляхами на ремнях, пуговицами и начищенными сапогами, построились в две шеренги у ограды братской могилы населенного пункта Неннхаузен. По команде прапорщика атлетического сложения два солдата встали в почетный караул у подножья обелиска. Это был другой прапорщик, не тот худенький, который привозил нас на работу. Видно, подобрали самого высокого и красивого богатыря, у нас любят показать русскую силушку и косую сажень в плечах. Советскую делегацию возглавил «партайгеноссе» майор Коваленко. Гражданских ребят из бригады «трудового десанта» не включили в число поздравляющих и возлагающих. Им надлежало в этот день ударно трудиться на рабочих местах. Мероприятие носило сугубо военный характер.

С немецкой стороны было несколько человек в форме Национальной армии, были местные жители, был и бургомайстер, который узнал меня, и мы поздоровались как старые знакомые. Впереди стоял включенный микрофон, он улавливал небольшие порывы ветра, отчего в динамиках был слышен звук, иногда похожий на раскаты майского грома. Но вскоре к микрофону подошла женщина в немецкой форме – очевидно, она была главной на этой церемонии – и стала говорить на родном немецком языке об освобождении от фашизма и успешном строительстве социализма на немецкой земле, о мире и чистом небе над головой. Никто из наших её не понимал, включая меня и майора Коваленко. По отдельным знакомым словам «бэфраюнг» (освобождение), «фашисмус», «социалисмус» «фриден» я мысленно строил логические мостики, что позволяло догадываться о смысле доносившихся фраз. Мы сделали умные лица и сосредоточенно молчали, глядя на золотую звезду на обелиске. Я подумал об учительнице русского языка: её очень не хватало сейчас.

После окончания выступления представительницы прекрасного немецкого пола в военной форме к микрофону подошёл строгий, подтянутый, обаятельный и гладко выбритый майор Коваленко. Он говорил об освобождении народов от фашизма, об успешном строительстве социализма в наших странах, о мире и чистом небе над головой. Никто из немцев, естественно, его не понимал. Они сосредоточенно смотрели на золотую звезду на обелиске. Я опять вспомнил про немецкую учительницу русского языка. Почему её не позвали? Стало понятно, что процедура идет экспромтом, без сценария и договорённости участвующих сторон.

После выступления руководителей делегаций на двух языках – больше никто не выступал, наступила неловкая пауза, которая плавно перешла в минуту молчания. Ветер продолжал дуть в пустой микрофон и трепать флаги на флагштоках. Богатырь-прапорщик не растерялся и отдал команду к смене караула, новая смена наших солдатиков с оружием на груди, чеканя шаг, вошла в ограждение и произвела смену стоявших на посту. Все присутствующие внимательно следили за этим ритуалом, особенно жители Неннхаузена.

После смены караула началось возложение венков и цветов, первыми за ограду вошли руководители делегаций, Майор Коваленко, немецкая женщина в форме со своей небольшой военной свитой и жители вместе с бургомайстером. Он шел с небольшим круглым венком. Положив цветы и поправив траурные ленты на венках, участники скорбно стояли у подножия, глядя на серые грани обелиска, на отдельные могилы и надгробные плиты с именами погибших. Ненадолго воцарилась тишина, и было слышно, как беззаботно щебетали птицы в огромных кронах деревьев старинного немецкого парка. В этот момент мне захотелось услышать советского барда Высоцкого, чтобы именно он пропел хриплым и мужественным голосом на всю округу свою песню о войне:  «Здесь раньше вставала земля на дыбы, а нынче гранитные плиты, здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты». Интересно, был ли у немцев свой Высоцкий.

И тут геройский прапорщик вывел своё войско на исходную позицию к торжественному маршу. Он встал во главе этой небольшой колонны. Участники возложения уважительно повернулись лицом к строю солдат. В глазах воинов светились искорки, а на щеках горел молодой румянец, но более ничем бойцы не выдавали своего волнения. Торжественное прохождение солдат торжественным маршем является высшим символом воинских почестей в русской армии. По команде они стремительно двинулись строевым шагом, высоко поднимая ногу и сжимая оружие с блестящими на солнце штыками. На груди шагающего прапорщика звенели два ряда медалей и наград, на офицерском мундире цвета морской волны красиво выделялся желтый парадный ремень.

Маршировали без музыки, без звона литавр и военного оркестра, поэтому иногда была слышна неравномерная, как горох, поступь солдатских шагов. Перед обелиском солдаты дружно, неожиданно громко и по юношески звонко, в десятки голосов задорно крикнули: «И – ррраз!», одновременно резко вскинули головы направо, в сторону обелиска. Высоко поднятые подбородки придавали им гордую воинственность, которую изображали на армейских плакатах всех времён всех народов. Недавняя дробь шагов слилась в один четкий и звонкий удар. Прапорщик безупречно ровно держал руку в белоснежной перчатке под козырёк. Строй проследовал десятка три шагов мимо братской могилы, мимо застывших от изумления гостей. Наш майор Коваленко и военные немцы приложили руки к головным уборам в знак приветствия. Пройдя нужную дистанцию, солдаты вновь по крику «И – ррраз» единообразно повернули головы в положение прямо. Повеяло молодецкой удалью и задором. Это было не только красиво, но и жизнеутверждающе. Жизнь для живых, павшие сражались не напрасно, вон какие крепыши пришли им на смену. Браво, ребята! Немцы стали жиденько аплодировать. Думаю, что они были впечатлены этим стремительным торжественным маршем, перед ними шагали солдаты армии победителей-освободителей.

Наши бойцы на своём суровом и лаконичном языке чеканного шага исполнили обряд отдания воинских почестей. Здесь было сочетание военных традиций и благородного мужественного душеного порыва. «У братских могил нет заплаканных вдов, сюда ходят люди покрепче, на братских могилах не ставят крестов, но разве от этого легче!» – траурная баллада Владимира Высоцкого не выходила у меня из головы. Его явно не хватало в этот момент, как и той учительницы русского языка. В сознании осталось что-то недоговорённое, недопетое, непонятое, а он бы своей пронзительной песней всё объяснил. Он был оракул и помогал богам общаться с человечеством.

Упоминание имени нашего прославленного барда связано не только с нахлынувшей высокой эмоцией, вызванной точным попаданием его стихов в ту ситуацию на братской могиле в Неннхаузене. Эта песня стала настоящим реквиемом всем погибшим и похороненным на далёкой чужбине военнослужащим. Но много-много лет спустя я узнаю, как он, Высоцкий, был связан с Германией и с городом Ратеновым. Конечно, это будет потом, когда не станет республики ГСВГ и республики ГДР. Наступит новая реальность, когда с появлением интернета стала доступна информация.

«Бери шинель – пошли домой…»

Официальная часть немецкого праздника освобождения закончилась торжественным маршем наших солдат, им дали команду «вольно». Местные жители стали расходиться, возвращаясь к своим повседневным заботам. Мы распрощались с членами немецкой делегации и с бургомайстером. Перед посадкой на машину солдатам дали пять минут свободного времени на перекур. Они стали фотографироваться на память, как всегда, в обнимку на фоне обелиска и католической каменной кирхи. Солнце приближалось к зениту, майский день наливался его теплом. У меня в руках был фотоаппарат «Зенит», которым удалось сделать несколько снимков.

Подошел сверкающий прапорщик и попросил сделать фотографию. Тогда он мне показался настоящим символом этого праздничного дня. Вот он, легендарный русский «Иван» – живое олицетворение армии. Он удачно занял позицию для съемки, за его спиной в ракурс попала причудливая кирха вместе с флюгером и цветущими кустами вокруг. Помню, как сделал снимок, как сверкали на его могучей груди награды в лучах полуденного солнца, помню посветлевшее и удовлетворённое лицо героя дня. Но ещё более отчетливо, с глубоким сожалением, помню, что фотографию ему так и не смог отдать. Его вскоре направили на войну, в Афганистан. Кажется, мы еще не навоевались.

Солдатская фото-сессия закончилась, майор Коваленко торопился на службу и уехал самостоятельно к своим неотложным партийным делам, не дожидаясь окончания перекура. Бойцам была дана команда «к машине», и они стали загружаться в кузов накрытого тентом грузовика марки «Зил». Прапорщик занял место старшего машины в кабине. Мне ничего не оставалось делать, как быстро перемахнуть через борт грузовика и занять место на лавочке во втором ряду.

Грузовик степенно покатил по дороге, по немецким просторам, вдоль тех цветущих лугов и мягких пастбищ, которые мы проезжали несколько дней назад. Солдатики бурно обсуждали и делились впечатлениями о прошедшем празднике, искали повод подшутить друг над другом. Когда повод был найден, дружно и заразительно смеялись молодым и задорным смехом. Ребята радовались, что они вырвались из казармы, за бетонный забор воинской части, который разделял два мира, две цивилизации. Пусть ненадолго, но всё-таки увидели несколько мгновений другой жизни, которую, в общем-то, они опосредованно были призваны защищать.

Самое удивительное было то, что когда шутки и обсуждение кончилось, они запели «День Победы, как он был от нас далёк…», этот наш непревзойденный и любимый гимн Победе, которая состоялась именно здесь, неподалёку, на этих полях и в перелесках, в деревушках с готическими, фахверковыми домиками. Победа катилась, как огненный каток, по этим дорогам и булыжным мостовым к своему триумфальному окончанию, финишной черте, которая была обозначена скорее черной лентой, чем красной: это был действительно праздник со слезами на глазах. Слова песни органично подходили к ситуации, к солдатской форме и оружию, к брезентовому тенту грузовика, который был реальной декорацией этой живой сцены из настоящей фронтовой жизни.

Никогда более у меня не было таких ощущений как тогда, в тот майский день, будто в этот момент моё сознание перенесло во времени и пространстве. Некоторое время я находился в состоянии дежавю. На мгновение представилось, что я тоже солдат и меня трясёт здесь, в грузовике на этой деревянной лавке. Почудилось, что я в мае сорок пятого. Мы едем с войны. Она сейчас только закончилась. Монотонно шумит мотор, майским ветром колышет брезентовую крышу. Мы похоронили последних убитых солдат из нашего разведбата там, в Неннхаузене. Вместе прошли много вражеских тылов, спали под одной шинелью и ели из одного котелка. И тут на тебе! Так и останутся, теперь, тут лежать…

Грузовик затормозил у ворот нашего городка. Пришлось очнуться от своих печальных грёз и вернуться к реальности. Вот мы и воротились к месту пребывания на немецкой земле, в свой временный дом. Наше русское поселение по-военному называлось «базой». Немцы же называли это место просто «объект». Металлическое полотно ворот, с двумя пятиконечными звездами, с грохотом поползло, как громадная шторка, по горизонтали влево, обнажив прямую дорогу с белыми крашеными обочинами в наш социалистический реализм.

День освобождения от фашизма подошёл к логическому концу. Он запомнился на всю жизнь. Завтра наш День Победы, и мы будем его праздновать у себя. Будет торжественное построение, придут нарядные члены семей и дети с цветами, будут сверкать погоны офицеров, победоносно греметь военный оркестр, а вечером в клубе всех ожидает праздничный концерт. Всё это происходило там, где окончилась великая война, на дальнем и последнем её рубеже. Это наполняло гордостью сознание, возвышало и кружило голову, как нашим бойцам тогда, в сорок пятом. «Где же Вы теперь, друзья однополчане?» Зачем же мы ушли, зачем оставили могилы?…

Эпилог

Сейчас в Неннхаузене нет старого братского кладбища. Все пятьдесят захоронений, перенесли с центральной площади и расположили за каменной кирхой, рядом с могилами погибших немцев. Персональных могил с табличками уже нет, есть две бронзовые плиты одна на русском, другая на немецком языке, на которых высечены имена  погибших солдат. Некоторые бывшие непримиримые враги погибли в один день, 26 апреля 1945 года, день, когда замкнулось кольцо вокруг вражеской столицы.

На площади остался только одинокий обелиск с пятиконечною звездой. На месте, где были могилы, теперь зеленый благоустроенный парк, в котором шумят всё те же старинные деревья, как и сорок лет назад, молчаливые свидетели многих событий. Всё стало на свои места, как и было до войны, осталось только построить деревянный кегельбан. Но немцам виднее, они сами разберутся, «как им обустроить Германию». Лишь бы не было войны.

 

Неннхаузен. ФРГ. Сорок лет спустя.

Автор: Юрий Коршунов