Ряд допустимых погрешностей

(о книге Евг. Попова «Открытое дерево»)

Серо-зеленая, невыразительная обложка книги стихов Евгения Попова «Открытое дерево» непроизвольно вводит в заблуждение читателя. Стихи книги отнюдь не серые, а оригинальные и необычные, и не зеленые, а вполне себе зрелые и состоявшиеся.

Почему-то хочется многие стихи книги рассматривать в линейке живописных направлений: реализм, экспрессионизм, импрессионизм, сюрреализм, абстракционизм. Большинство стихотворений книги укладывается именно в палитру импрессионизма, иногда уклоняясь в сюрреализм, иногда занимая у реализма. В меньшей степени можно говорить об авторской экспрессии.

Параллель сравнения поэзии и живописи такова: чем далее мы движемся от реализма к абстракционизму, тем более мы видим, как художник искажает реальность – формы и цвета. Сюрреализм уже искажает взаимоотношения вещей, а чистый абстракционизм, вообще отказывается от узнаваемости вещей, заменяя их голыми формами и цветами.

В поэзии движение от реализма к абстракционизму сопровождается искажением прежде всего логических связей между строками и далее – между отдельными словами. Вспоминается известная поговорка: «В огороде бузина, а в Киеве дядька».

Поэзия Попова глубоко ассоциативна, но связь ассоциаций, которые строит поэт, не всегда очевидна для читателя.

Арбуз похожий на Вселенную
Лежал на блюде. Ты смеялась,
И солнце было по колено нам
Оно сквозь шторы прорывалось.

Начало стихотворения вполне себе в духе стихов Арсения Тарковского. Та же дачная атмосфера, то же «расширение» дачных деталей до вещей Мира.

Но есть загадка в третьей строке. Она несет в себе два смысла. Первый буквальный (в нем нет метафоры): свет, падающий на пол из окна освещает ноги героев стихотворения до колен. И это реальное «солнце… по колено». Но за этим бытовым смыслом отчетливо просвечивает и более высокий смысл, метафорический, возвышающий миг дачного бытия. Поднимающий чувства героев в такие высоты, где действительно «солнце… по колено»

Жужжанье мухи так обыденно,
Янтарно и замысловато.
Свет облако закрыло ватное.
На улице ругались матом.

Очень характерная для поэтики Попова смена строфы. Вообще, для Попова, для системы, в которой он работает, ослабление логических связей идёт рука об руку с ослаблением и строфической строгости и строгости в рифме. Опасность при таком стихосложение – впасть в неряшливость, разболтанность, невнятицу.

Жужжанье мухи так обыденно, – пишет поэт, и это верно, но тут же уточняет: янтарно и замысловато – сразу же опровергая первую строку второй и сбивая с толку читателя, потому как тут надо сообразить, что янтарность относится к самой мухе, кружащейся в лучах солнца, а замысловатость – относится, прежде всего, к ее полету, а уж через него к жужжанию.

Третья и четвертая строки – типичное «в огороде бузина». Два мазка крупных и резких. Матовых!

Но вот – следующая строфа и все меняется:

Потом нежданно мы услышали
Любви спокойную мелодию,
И пролетели листья рыжие,
Потом мы задремали вроде бы..

Поэт включает «машинку перемещений» и вот уже дачный мирок с его жужжащими мухами и заоконным матом исчезает – герои оказываются в каком-то абстрактном пространстве, где звучит любви спокойная мелодия. Еще один щелчок пальцами фокусника и вот открывается некий портал, откуда летят рыжие листья…

Логика происходящего до конца понятна только поэту-демиургу.

Вот начало еще одного стихотворения, которое постараюсь разобрать более детально.

Бегущий железнодорожный
Состав трясущийся, тревожный
Кричит, и лезет в гору воз,
Виляет его нервный хвост.

Существует бытовые выражения, метафорической природы которых мы почти уже не ощущаем: голова поезда, хвост поезда.  Можно ли представить виляние хвоста поезда? Можно. Когда поезд отходит от станции и не спеша перетекает с пути на путь, ведомый стрелками. При этом тело поезда изгибается то в одну, то в другую сторону и хвост его словно бы виляет.

Но в строфе Попова поезд лезет в гору, да и не поезд это уже, а воз. В расширительном смысле да, поезд это – воз. С этим трудно спорить. Но, увы, у воза-то хвоста  нет. Воз с хвостом – это некий сюрреалистический гибрид. И от невольного образа собаки, виляющей хвостом не избавиться.

Вот позвоночный столб хрустящий,
мерцает этот длинный ящик,
Как ящер и панелевоз,
Бегущий по железу кросс.

Поэт строит последовательный ряд метафор, выстраивает ряд подобий железнодорожного состава.

Опять неточность возникает в первых же строках новой строфы. Да, поезд похож на позвоночник и он может хрустеть. Но если продолжать сравнение, то поезд это скорее набор длинных ящиков. Далее еще пара неточностей характерных для т.н. последовательных метафор или сравнений.  Поезд у Попова это и позвоночный столб и он же длинный ящик, и он же, ящер и он же, наконец, панелевоз. Откуда все это?! А от фонетики!

Ящер фонетически подвязан к ящику, а панелевоз (менее удачно) к позвоночнику.

Но почему же поезд так резво бежит по железу, когда он только что лез в гору, мучительно, с криком, преодолевая подъем? А потому что у автора есть волшебная полочка, при помощи которой он превращает ж.д. состав то в ящера, то в панелевоз, заставляя его нестись в гору нарушая законы физики.

И это еще не все возможности виртуозного фокусника.

Облаял буфер, грохнул тормоз,
Запел, завыл и обнял глобус,
И навалился космос вдруг
И тишины навис испуг.

Лающий буфер снова заставляет нас вспомнить собаку виляющую хвостом, которая как призрак, преследует железного монстра. Поезд остановлен автором. Завыли, тормозя, колеса и чудесным образом обняли глобус. Но не только обняли, но как будто бы и затормозили его движение. Торможение поезда остановило движение Земли! Оттого и навалился космос и нависла тишина. Чего только не сделаешь при помощи волшебной палочки.

Потом гудок, потом скрипенье
и производственное пенье.
А вот – и нету ничего
Лишь темной ночи торжество.

Поезд остановлен, но автору зачем-то еще раз дергает за гудок, устанавливая окончательное торжество ночи, которое как будто перекликается с «Торжеством земледелия» Заблоцкого.

И вот тут начинается другое стихотворение, уже более нам понятное – описание ночи.

Кузнечик скрипнет. Утка крякнет,
И всё становится понятным,
Живущим в этой стройной мгле.
Все – как букашки на столе.

Всё становится понятным! Всё да не всё. Автор, одним взмахом чудесной палочки, убрал ящеро-собаку-поезд, но другим взмахом уменьшил весь мир до плоскости стола, превратив всех нас в букашек.

Потом луна сквозь тучи бухнет,
Как в воду камень, и аукнет
Бессчетных капель звездный хор,
и в небесах свистит мотор.

Чудеса продолжаются! Камнем луны автор-демиург разбивает поток облаков, и сама луна при этом рассыпается на капли звезд. Снова не обошлось без волшебства!

А свистящий мотор прилетел в строфу явно из «Столбцов» Заболоцкого.

И вот завершающая торжественная строфа:

Как лик Державина, как ода
Стоит хорошая погода.
И небо жерло и трамплин,
Засасывает, как Гольфстрим.

Пришлось вызвать из небытия лик Державина, дабы придать строфе высокую ноту звучания. У Заболоцкого, правда, проступает лик Сковороды, да и то в камне, но Евгений Попов забирает выше и шире, уравнивая лик Державина с хорошей погодой вообще.

И небо – жерло. Все-таки луна не полностью разлетелась на капли звезд! Еще горит ее жерло и засасывает взгляд. Но отчего же Гольфстрим – засасывает? Не оттого ли, что очередным ударом волшебной палочки автор закрутил океанское течение в спираль, в водоворот?

А почему нет?

Стилистика импрессионизма позволяет делать это. Всё стихотворение при всем его количестве наползающих друг на друга планов, логических смещений и метафорических неточностей, тем не менее, оставляет ощущение цельного произведения. Отчего же?

Не иначе как автор совершил незаметно для читателя еще несколько тайных пассов, чтобы усыпить его бдительность, чтобы ослабить логику его мышления, чтобы остудить его критический запал.

Да, видно и здесь не обошлось без волшебства.

 

 

 

Борис Краснов