Турнир первых лир – 5

(Турнир первых лир – 1: http://dompisatel.ru/?p=11594)
(Турнир первых лир – 2: http://dompisatel.ru/?p=12044)
(Турнир первых лир – 3: http://dompisatel.ru/?p=13516)
(Турнир первых лир – 4: http://dompisatel.ru/?p=16062)

Василий Чернышев

В одном из стихотворений молодого петербургского поэта Романа Круглова имеются такие технологические строки:

Ведь я расту корнями вверх
В нелепом поиске опоры,
Нетленной, подлинной, которой
Нельзя достигнуть, – вверь не верь.

Нет, я не предлагаю читателю задуматься над очень спорной словесной комбинацией «верь – не верь», а отсылаю к ведущей, авангардистской и даже сюрреалистической строке четверостишия – «расту корнями (то есть ногами) вверх». Тогда получается, что «ушами вниз», что голова пребывает в земле, а человек растет, опираясь на плечи, и только ножками дрыгает. Почему бы в конце концов и ни поверить Роману, может, молодые теперь так и поднимаются, ведь еще Василий Шукшин писал, что дети – цветы жизни, которых надо сажать головками вниз. Ну и выросли на нашу голову… Впрочем, не станем зацикливаться на педагогике, а переведем разговор в несколько другую плоскость: если, как написал Круглов, человек растет и движется вверх и вперед корнями, то не выставить ли нам впереди всех страждущих поэтов стихотворца, который родился не где-нибудь, а в сибирской деревне Корневище? К тому же и стихи у Василия Ивановича сильные:

Дождь промочил мою голову,
Истлели дела и одежды.
Так, может быть, жить теперь голому,
Не прячась в пустые надежды?

Боюсь, упрекнут: некрасиво, мол,
Без лампы и даже без бочки
Философу невыносимому
Ставить последние точки…

Поэтому буду смиреннее:
Есть посох, есть рубище, вервие,
И труд, и юдоль, и парение,
Отставшие, ставшие, первые…

Когда поэт Борис Орлов прочитал подборку последних стихов Чернышева, а это произошло недавно, он, отметив их безусловную талантливость и глубокомыслие, увидел в них ту самую нравственную и литературную ОПОРУ, о недостижимости которой несколько небрежно выказался Круглов в своем произведении. Впрочем, для разрешения такого важного вопроса жизнь предоставит Роману еще много шансов и времени.

Помимо большого количества стихотворений у писателя Василия Чернышева написано несколько философских книг. Из самой большой и значимой из них – «Исповеди» – и так же из историко-дидактических стихов, как из огромной системы озер, истекает река-информация про то, что поэзия Василия Ивановича берет свое начало из вековой литературы. При прочтении пророческих строк «ОТСТАВШИЕ, СТАВШИЕ, ПЕРВЫЕ» осознаем, что это слова из высокого, классического (в данном случае трагедийного) лексикона. Древние и более свежие романтические ветра осязаемо дуют, как с зеркальных озер и не заснеженных полей, а так же из распахнутых дверей сельских изб:

Нет счастья в жизни, всё не так,
Дрова сырые сохнут плохо,
Нас злая мучает эпоха,
Горит печурка кое-как,
Любой болван нас одолеет?
Хороший вряд ли порадеет,
Пока с горы не свистнет рак.

Но все же в комнате тепло,
Даль расширяется с рассветом,
В окошке высохло стекло,
Надеюсь: доживу до лета.
Направлюсь утром в огород,
Где вскликнут розы и тюльпаны:
Ты разуверился, ну вот,
А мы с утра от солнца пьяны.

Пока что разжигай дрова,
И, глядя, как огонь неистов,
Послушай Гайдна, Брамса, Листа,
Забудь про деньги и права!
А там, глядишь, мир поумнеет,
Добро неправду одолеет,
И даже высохнут дрова!

За длинную писательскую жизнь, (а нашему автору недавно исполнилось 78 лет), коллективные «литературные дрова» в дискуссионном зале то убывают, то прибывают. Иногда приходится топить общую писательскую печь сырыми поленьями, при чем возникает немало едкой копоти и черного дыма, образующих густую маскировочную завесу, под прикрытием которой в литературу продираются всякие ловчилы. У таких проходимцев да и у многих из действующих и комфортно чувствующих себя в Союзе писателей литераторов, к сожалению, не имеется высоких нравственных принципов и положительных идеалов, чтобы достойно продолжать избранное ими же ответственное дело «Сеять разумное, доброе и вечное». А вот Василий Иванович не только не гнушается работать с такими всеобъемлющими духовными категориями, как Истина, Любовь, Бог, а светом и силой своих стихов движет их навстречу читателю:

* * *
Что наша жизнь? Страданье злое?
Сон в ожидании страданья?
Нет, поиски! Ищу просветы,
Где не покрыто небо мглою,
Где исполняют обещанья
И на вопросы есть ответы.

Иду. Стою. Копаю. Строю,
Пишу, люблю, мечтаю, спорю,
О, как далек, я от блаженства!
Ищу ль Руно, Евтерпу, Трою,
Всем прежде ищущим лишь вторю,
Ищу ль свободу совершенства?

О, мир мой грозный и надменный!
Так много в нем бесчинств и горя!
И часто – глупостей и страха
И все же знак мой: свет блаженный,
Я – сын Пути, рожден из праха.

Или возьмем такой стих Чернышева:

Кажется, всё к завершенью пришло.
Ранние яблоки пали на землю.

Птицы на юг улетели. Я внемлю, –
Но недвижимы ладья и весло.
Даже, идя, спотыкается зло.

Много, как видно, ненужных затей:
Не окликай же идущее мимо!
Знай: и покойное – непостижимо.
Жалость оставь для бездомных детей
И унижения Третьего Рима!

А остальное – дождливой порой
Камни влачить в неподъемную гору.
Жизнь мне пока велика иль не в пору –
Вот и сбираю по сосенке с бору:
Родину, книги, друзей, домострой.

Роман Круглов

Если бы Роман родился, как Чернышев, в дерене Корневище и по-прежнему, как сейчас, числился автором строк «расту корнями вверх», то не обязательно мы поставили бы его первым номером в этом «Турнире…». Ничего, если и вторым побудет. К тому же к нему имеется много вопросов. Разберем небольшой отрывок из его стихотворения:

Бейся лбом в небеса, трепыхайся, гори,
Свету белому усиком черным грози,

А закончатся силы – ты лапкой скребись
И таращь свои жадные бусинки в высь…
Эти крылья, что не донесли к небесам,
Станут огненной книжечкою между рам.

Кто перед нами? Этакий крылатый жучок, букашка, красно-черная бабочка с бусинками глаз, вызывающие поначалу смешок, а потом жалость и ужас. И в тоже время жук, судя по строчке «свету белому усиком черным грози», – напоминает фюрера, «наци», Гитлера, литературного и политического мини-вождя….

И в этом плане, если убрать частицу «мини», Круглов очень похож на одного из недавних поэтических фронтменов – Евгения Евтушенко – с его актерством, с глобальным самовтаптыванием и максималистским возвеличиванием. Но все же Роман – это модернизированный, усложненный и укороченный Евгений Евтушенко. Тоже исповедальщик, только не такой многословный и
пафосный. Поэтому беспредельно пространной всероссийский и даже московско-петербургской поэтической переклички между ними не состоялось, да она бы и не получилась, поскольку Роман нарочито аполитичен и слово «Россия», кажется, из него не выколотишь никакими тумаками.

И если Евтушенко и Круглова что-то, как-то, где-то (на вокзалах, где перекликаются поезда) объединяет – так это тема любви (с маленькой буквы).

На полустанке я смотрел на звезды,
Смеялся, пил взахлеб холодный воздух,
По телефону получив посланье
О том, что ты соскучалась по мне.
————–
Жизнь замерла, и стали не нужны
Мечты и звезды, чаянья и сны,
Затем они пропали, как сигнал.
Не ты ушла – я сам тебя прогнал….

Да, иногда вот такие проевтушенковские любовно-эстрадные
мотивчики, слышим от Романа. Ну а Евтушенко подтрунивает своими всесоюзно известными строками:

Роман, роман, еще роман,
А в результате всё обман,
И голых баб, как в бане…

А что? Да, ничего кроме того, что вокзальная перекличка состоялась. Все нормально: молодой литератор набирает поэтическую силу, тут же тратит ее, восстанавливает… Кстати, речь здесь идет о писательской славе, а она, как я посмотрю, бегает за Романом, как женщины за Евтушенко.

Возникает проблема: как ему спастись, буквально не погибнуть от этой внезапно свалившейся на него немалой популярности. Побочный эффект от чрезмерной комплиментарности тоже мощный. Словно некая месть, как расплата, когда вдруг начинают выползать прямо-таки под самые глаза читателя строки-пороки. Пошли в ход и наши обидные приколы типа «Романчик прет, как танчик».

Кодовое название, дружеское прозвище у Круглова, хотя он сам длинный, тонкий и звонкий – Колобок, ну, тот самый, который ушел от дедки, зайца, критиков А. Мурикова и А. Медведева… Да и сам Роман про себя, сказочно-легендарного, кое-что знает:

От проблем ушел и от себя ушел,
От тебя, Лиса, подавно уйду.

Всех обведет, от всех уйдет, в том числе и от высшего литературного начальства, но только не от себя и не от госпожи Судьбы. Ведь самое страшное заключается в том, что ему придется всю жизнь «обманывать» ВСЕХ. Он знает, что талантлив, но ему от этого знания не особенно-то радостно, даже страшно, поскольку ведает какие порядки царят в литературной и гуманитарной среде, и стараясь отвести удар от себя, даровитого, и чтобы творить дальше, а ему всего-то 30 лет порой приуменьшает свои достоинства и заслуги, прикидываясь таким, как все… Возможно, чувствует, что только обманом можно спастись и не погибнуть в молодом возрасте.

Роман вынужден не возвеличивать себя, а, наоборот, умалять. Такую самоуничижительность, как жертву, требует беспощадное искусство и примеры других литераторов, которые были раздавлены газетно-журнальной прессой.

Вот и приходится обреченному Круглову делать талантливые, но не самые приятные признания:

Небеса говорят о себе тому,
Кто получше,
Поэтому я в своей глубине тону –
В грязной луже.

А во мне все черно и вычурно.
То есть ложно…
Только небо из лужи вычерпать
Невозможно.

Автору как бы самое время зрело писать про небо, но это совсем не пора для его раннего улета в те же самые небеса. Вообще, для него именно эти годы не время окрыленной поэзии, а период приземленной прозы. И если взять во внимание его имя Роман – то ему, может, надо бы писать теперь прозаические романы и повести.

Роман Круглов как народный или антинародный колобок довольно часто на своем пути заруливает в традиционализм и книжность, а порой, завязнув, не может выкатиться оттуда. Явной штамповкой с запахом типографской краски, литературщиной разит или веет от строки со слишком уж преждевременным выводом для тридцатилетнего мужчинки: «Осознать, что глупо жизнь растратил, и затем отчаяться вполне» (Стопроцентный Евтух). Ознакомления с такими выстраданными признаниями якобы многопожившего человека так и подбивают заявить, что в стихах Круглова – «сплошь ложь». Но утверждать такое – это самое простое, самое неправильное решение.

Да, Роман постоянно от чего-то и от кого-то уходит, укатывается – от женской любви и от женской ненависти, от читательского признания и от читательской неприязни. Автору с его неустойчивой позицией, постоянными убеганиями не позавидуешь.

С другой стороны, увиливание от славы – это очень круто. Это что-то новое в литературной среде.

Но как себя не превозноси, как ни предъявляй читателю целую череду действительно сильных строк, но за некоторые огрехи, особенно за так называемые вольные рифмы, надобно бы бить Романа прямо-таки по дланям. А если говорить о литературном течении, – «на поэтической реке – веслом по пишущей руке». Ну что, право, за рифмы-рифы, что за безобразие: «гори-грози», «земли – след», «бери-земли». Или несомненно удачного по мысли двустишия:

«Говоришь мне «ты мой». Что же? Вот я, бери…
Надо мною смыкаются волны земли», –

без такой по-ученически «двоешной» рифмовки не было бы совсем? Ага, нет Бога-редактора, значит, все дозволено?

Ольга Мальцева

Читая книгу Мальцевой «Прикосновение весны», я обнаружил поистине сногсшибательное, это надо же, улыбчиво-оккультное стихотворение Ольги «Новолуние», посвященное Олегу Чупрову (автору слов гимна СПб и по совместительству земляку поэтессы):

Мир всегда к переменам стремится,
Новолуние будет опять,
Улыбаясь, луна не боится
Людям свет серебристый раздать.

Настоящий поэт – он без срока,
О таланте не надо гадать:
Над Печорой поднялся высоко,
Чтоб легко над Невою летать!

А я думал, почему Чупрова несколько лет в стенах Дома писателей на Звенигородской не видел? А он, оказывается, поди ж ты (или «пади ж ты») над Невой летает. Как Есенин, якобы покончивший с собой в «Англетере». Помните, у Маяковского:

Вы ушли,
как говорится,
в мир иной.
Пустота… Летите,
в звезды врезываясь.

И я летал, и Олег тоже: и я цел, и Чупров, слава богу, жив. Только почему-то такие, как Ольга, продолжают эксплуатировать его исхудавшее тело и душу, не вечно же молодую, и зачем-то над Петербургом запускать? Он ведь не крылатый сатана, не Мефистофель, не ангел (боже прости) и, в конце концов, не левит, чтобы и в 80 лет летать туда-сюда, направо-налево. Предлагаю запомнить его навсегда как редактора журнала «Медный всадник» и запечатлеть в виде неподвижного памятника на Сенатской площади, где мы в лихие 90-е пытались накормить мягоньким сеном петровского коня и оттереть грязь беспочвенных наветов со змеи, являющейся составной (хотя это как – из кусочков что ли?) части общей скульптурной композиции. Ладно, помоложе были, дурачились знатно, а теперь хватит, полетали, и пора самим памятниками, хм, стать на петербургских площадях…
Кто себя под медным Петром чистит, кто под Пушкиным, автором «Медного всадника» – это я перефразирую или грубо переливаю из поэзии в прозу строки Маяковского «Я себя под Лениным чищу»! Не забывает об Александре Сергеевиче и поэтесса Ольга Мальцева. Он – царь, бог, вдохновитель и охранитель книги ее стихов «Тропинки»:

Стоит он у рифмы на страже,
Как чопорный, строгий мусьё.
Вот явится Пушкин и скажет:
– Не троньте «Тропинки» её!

Да, такое на сегодня положение дел и тел в нашей массовой литературе. То Бога, то Пушкина с артиллерийско-пушечной ротой от слова «рот») на помощь зовут. Но мы не побоимся и тронем, если не книгу «Тропинки», то саму Ольгу, протроллив ее. И пусть Мальцева ярится и отбивается, рвет на себе… Впрочем, про такую трепку, про запредельные эмоции стихотворца, когда всё на разрыв! – у нее написано следующим образом:

И грудь разрывает, поспешно сдирая рубашку,
И сердце горит, и пред всеми душа нараспашку!..

Ну ладно рвать рубашку, прикрывающую грудь, но зачем рвать саму грудь? Ладно еще, что это мужская грудь, а женскую грудь, тем более, если она выдающаяся, мне-мужику как-то жалко. Выбрав навскидку такое кроваво-натуралистическое стихотворение, я после ужасающего прочтения подумал: «Какими же откровениями после такого душераздирающего действа нас порадует Ольга Мальцева?

Вскоре наткнулся на строчку – «В глубинку верить на погосте». А другого, менее пессимистического места для обнадеживающих мечтаний о сельской местности она, конечно, не нашла.

Далее: «В глубину веков России брошен Богом ключ от счастья».

Вопрос: Бог – что ли Буратино, весело бегающий с золотым ключиком?».

«Саврасова копируют грачи». А как? Вонзают что ли клювы в весеннюю грязь, а потом грязными клювами на остатках снега рисуют картины? Грязно, аляпово и как-то неправдоподобно получается.

А вот еще перл «А брызги, словно искры из груди!».

Или «А звезды всё мерцают, как юность во мне». А, может, Ольга Александровна, звезды мерцают на этикетке коньяка «Юность», который уже находится в вас и там поэтически булькает?

Самое время подошло выпить по «маленькой» и спеть вместе с поэтессой, а по совместительству и автором-песенником, и детским писателем (кстати, талантливым) ну хотя бы, ту же песню «Тропинки», в защиту которой Пушкин мог действительно рявкнуть – не трогать. А между тем эта песня в сопровождение баяна как раз может тронуть простую русскую душу и увлечь в очередной полет:

Дорожку, кустами укрытую,
Я снова в траве протопчу
И песню, почти позабытую,
Негромко себе прошепчу.

И смолкну пред далью знакомою,
Замру над обрывом реки,
И птицей взлечу невесомою
Законам земным вопреки!

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).