Странная повесть

Photo by Sebastian Voortman from Pexels

Екатерина Барбаняга «Проводы в вечность».
«Сибирские огни» №8, август 2019.

http://www.sibogni.ru/content/provody-v-vechnost

Мы – странники. От рождения мы странствуем по жизни и каждый проходит свой путь. Странствовать, значит, путешествовать. Есть и другие значения. Так, Вл. Даль вспоминал старославянское слово «странствовати» в значении страдать, болеть, немочь. Можно привести слово «странник» – от странный, отличающийся странностью, чудной. Ещё есть «странний», то есть сторонний, посторонний, нездешний.

В европейских языках «странничество» не имеет полного эквивалента, в них его аналог преимущественно исходит от латинского errare (блуждать, скитаться, ошибаться), – помним компьютерное предупреждение – error.

В русском языке делается акцент на обособленности, выделяющей странника из окружающих людей, а в европейских языках – на смысловом сближении скитающегося с заблуждающимся.

Следовательно, можно сделать допущение, что «странствовать» в, так сказать, русском случае, значит, выбрать личный путь, проявить уникальность. В случае ином содержится предупреждение об опасности заблудиться, затеряться, сделать ошибочный выбор. Допустить, конечно, можно, однако не будет особого труда увидеть, что оба этих случая в повседневной жизни чаще всего сливаются. С точки зрения здравого смысла современного цивилизованного человека странник изначально находится в бесконечном скитании, в заблуждении, короче говоря, он ошибается.

Сказанное позволяет мне назвать героиню повести Екатерины Барбаняги «Проводы в вечность» странницей, причём, во всех, пожалуй, приведённых выше, смыслах. В повести идёт речь о девушки Нине, которая взяла себе странное имя Нэя. Произошло это, когда Нина ещё девочкой увидела на пляже спасателей, они выносили на берег утонувшего мужчину. Её потрясла не только картина смерти, поразил вид чужого страдания: на пляже была жена этого мужчины и ребёнок, совсем неуклюжий ещё малыш.

«Когда пришла в себя, она только и смогла, что проговорить – шепотом, сама себе: ,,Нет, это уже не я… это не я”. Откуда-то из глубины, из взгляда внутрь себя и одновременно на небо родилось это имя – Нея. В каком-то смысле оно стало для девочки крепостью, в которой она поселилась на долгие годы, наблюдая через узкие бойницы за жизнью вокруг. В то же время новое имя навсегда связало Нину с чужим страданием, которое порой застигало её врасплох: она чувствовала его на расстоянии. Но это будущее она выбрала себе сама – вместе с именем Нэя».

Осознанная жизнь девочки начинается с открытия «смертной уязвимости» человека (М. Хайдеггер).

«Смерть всегда существует где-то рядом: придумай ей облик, назови каким угодно именем, убеждай себя в эфемерности её природы – ты никак не приблизишься к разгадке и не поймёшь её. Не считаясь ни с кем, она забирает в неизвестность, касаясь, задевая тех, кто рядом, оставляя после этого прикосновения холодящую опустошённость. Наскребёшь в памяти со всех уголков – и тем живёшь. Лишь бы согреть, наполнить себя, вернуть цельность».

Позже с переживанием уже во взрослом возрасте умирания и смерти близкого человека, к ней пришло понимание или, скорее, чувство, что она сама уникальная личность. Уникальная не столько в силу каких-то «странных» человеческих качеств, как сопереживание, готовность помочь, сколько из-за осознания неизбежности смерти, которая делает человека незаменимым. Такое видение человека позволяет воспринимать мир посредством именно этой неповторимости.

Повесть Е. Барбаняги странная не только благодаря героине с обострённым чувством «смертной уязвимости», она таковой является по причине прямого обращения к читателю. Как можно оставаться «не странным» – бездумным, бесчувственным по отношению друг к другу, – изначально зная о том, что мы все – спутники нашего совместного путешествия, странствования по жизни?

Вот, пожалуй, главное, что хотелось сказать после прочтения повести. При этом, наверно, стоит заметить, что, возможно, повествованию не хватает эмоциональной модуляции, оно несколько однообразно по настроению. Такое вполне соответствовало бы рассказу, а в повести, уже по причине её большого временного охвата автор могла бы смелее использовать контрастные нотки. Впрочем, Е. Барбаняга взывает к нашей «страннической» сущности, и если учесть, что наш сегодняшний интерес ценит одно лишь интересное, то повесть «Проводы в вечность» напоминает о чём-то, перед чем наш интерес сменяется родом искусно вызываемого безразличия, того, что нас мало касается. Поэтому, отдавая должное автору как глубоко чувствующему и мыслящему человеку, прошу считать моё замечание, скорее, пожеланием автору стилистического совершенства, на что, безусловно, есть надежда.

Александр Медведев