«Дела фронтовые, дела тыловые…»

(По книге Леонида Полушина «Федорин камень»)

Обложка этой книги, как свежепобеленная русская печка, на поверхности которой тонко и красочно запечатлен эпизод из книги «Федорин камень»,  фотопортрет автора, а так же напечатаны  отзывы известных писателей. Печка греет и ещё как! Рукописи – содержание этой книги-печки тем не менее не горят. И очень хорошо, что они сохранились, не сгорели, не истлели. Настоящая нетленка.

В книге всё сконструировано ладно и логично распределено по тематическим  разделам, писатель широко представлен во всех жанровых ипостасях (проза, исторический очерк, краеведение, фольклорное собирательство, эпистолярное общение). Интересны вспомогательные циклы с отзывами известных литераторов, библиографический справочник-указатель, содержательная подборка фотоматериалов.  Лично я сравнил,  пусть не всю книгу, но добрую ее половину со своеобразным нотным альбомом, в котором музыкальными знаками, словно композитором, прозаиком Полушиным размечено великолепное звуковое полотно, которое читатель прослушивает синхронно с постижением текстов.  Милая каждому патриоту деревенская, русская музыка звучит на протяжении всего повествовательного ряда.

В начальное произведение книги, которое называется «Петина жена» и которое я определил как повесть-песня,  в само его содержании заложены и последовательно воспроизводятся или даже выплескиваются ритмы, идентичные боевым и лирическим мелодиям военных лет. В канун предстоящего 75-летия Победы эти аккорды звучат особенно мощно и трепетно. Повесть обладает определенной специфичностью, своеобразием, поскольку она не только об «окопной», а еще и о  любовной правде Великой Отечественной войны. Показан госпиталь, в котором  одна из молоденьких медсестер безоглядно влюбляется в офицера-красавца, беременеет, остается одна, ей предлагает свое участие раненный боец, который  позднее отправляет ее, отяжелевшую и демобилизованную, на свою родину, в Архангельскую область, на Виледь, где, Марину, несмотря на суровую годину, сердечно принимают свекровь и другие деревенские жительницы. Обнаруживается определенная перекличка  с романом другого архангельского писателя Федора Абрамова «Братья и сестры». Читатель-слушатель одновременно становится зрителем характерного для прозаика Полушина показа войны с «женским лицом», который выделяется во всей глобальной «фронтовой прозе»  еще и тем, что автор ведет повествование от имени главной героини произведения. Это же надо так осмелиться, что не испугался предстать перед массовым читателем в образе представительницы слабого пола. И это не какой-то ряженый, не какой-то средневековый актер-травести, работающий в  женском амплуа, вообще не лицедей, а писатель правдиво изложивший историю боевой медсестры, историю «среднестатичной» советской гражданки военной поры.

Дальше – больше. В этой же повести «Петина жена» автор показывает еще и «женское лицо» Вилегодского района (вернее, только начинает показывать с продолжением почти что во всех из последующих рассказов). Женщины, трудовые женщины, и еще раз трудовые женщины присутствуют буквально в каждом произведении. Старые, средних лет, молодые. Мы как-то привыкли, что марка, знак качества, символ края –  «мужики», а Полушин выделил и любовно выписал портретную галерею «вилегодских женщин». Как-то язык не поворачивается сказать «вилегодские бабы». И за такое внимательное и бережное отношение к ним вилежанки должны любить Леонида Арсеньевича нескончаемо. Часто в рассказах решения, главные ходы предпринимают именно они, им доверяют руководящие должности (лично я помню, что в поселке Сорово начальником лесопункта одно время являлась коммунистка М.), да и в чувственных отношениях женщина частенько «танцевала» мужчину, то есть брала опеку над ним, правильно управляла его часто хаотичными, склонными то к безразличию, а порой и к безрассудству действиями.

В некотором, даже эстетическом любовании вилежанками автор  не дописывает до конца правдивую замету о том, как тяжело  быть женщиной вообще, а тем более в крае с лирическим  названием Русский север, где и в нынешние времена муж может являться жестоким главою семьи, диктатором, даже тираном, способным по пьянке выгнать зимой всю семью на уличный лютый холод. Да и вообще  в своих описаниях Полушин  редко доходит до кровавых крайностей, как бы забывая  показать, что тогда Виледь  помимо деревень была еще и краем красных леспромхозов со специфическим контингентом трудящихся, где иногда по чистому архангельскому воздуху летали грязные окровавленные топоры. Поэтому у писателя, и без того затертого, ужатого рамками декларированного творчества имелся свой круг тем, сюжетов, идей имеются свои пределы  и берега допустимого, границы позволительного.  И пусть у Леонида Полушина в рассказах не проносятся заточенные топоры тупых мужицких разборок, но зато певуче витают  всякие забористые  вилегодские слова и крылатые выражения, типа «чтоб тебя кошки залягали», «сказывай, разбойник», «лишние волосы отереблю».  А вот и помягче «ой, ты пришитая голова», «жизнь свое дело знает», «упрется – не свернешь», «антимонии разводить»…

Хотя я распелся о живости слов и о песенности рассказов Леонида Полушина, народу и в послевоенные годы вообще-то было не до песен, поскольку работать или «робить» вилежанам приходилось чрезмерно много.  Людей вдохновляли и направляли на трудовые подвиги централизованно, а если в селе или в поселке возле магазина на какой-нибудь верхотуре был приделан тарелочный репродуктор, то маршами и ударными песнями со столба. Москва через лозунговые уличные трансляции наполняла населенные пункты советскими песнями и победными реляциями и одновременно заглушала русскую деревню, голос деревни, глас народа, через который он хотел высказаться про свои проблемы и чаяния. Возможно, в каком-то из рассказов включалось или как звуковой фон звучало домашне-избяное радио, но народ его не особенно слушал и к тому же так уставал, так «упетывался» за рабочий день, за шестидневку, что порой не было сил включить динамики,  через которые их как хотела, так и «динамила» Партия. И пусть в ранней прозе Полушина многое из-за цензуры не досказано, но кое-что вычитывается, правдиво «включается»  между строк.

Да, за интернационалистической КПСС имелся такой грешок,  как заглушить голос глубинки, чтобы потише звучало исконное русское слово, истинно народная речь. Но  Вилегодское Слово сохранилось в рассказах  Леонида Арсеньевича. Как выносили из боя красное знамя, так бережет и Полушин вековую словесность края. Да если честно, он писатель-герой. Заслуживает всяческих похвал и редактор Николай Редькин, принявший знамя  и передавший его уже в виде изданной книги новым поколениям. Многое чего пришлось испытать прозаику Полушину на своем труднейшем литературном пути. Его ведь обвиняли в славянофильстве, и в местничестве и в так называемом «вилегодском сепаратизме». По нашим либерально-извращенческим временам, его, певца Красной армии и героинь трудового тыла, могут запросто обозвать и «фашистом». Все ведь с ног на голову поставили эти демократы-русофобы…

Творит писателя Полушин по принципу «Большое видится вблизи». Попробуй из северной деревушки увидеть «столицу – дорогую мою Москву», попробуй из-за забора разглядеть всё вилегодское приволье, за ёлками – лес, а за словами – человека. В этом и заключается масштабность наоборот, то есть полушинская эпичность, она и вилегодская, которую не сразу и отметишь, а то и вовсе не обнаружишь.

Некоторые тайности и  особенности,  присущие небольшому числу прозаиков, выявляются при чтении полушинских произведений: большинство литераторов расписывают российские необъятные шири, а этот сужает масштаб изображаемого до размеров захолустной деревеньки или ряда деревенек, зато деревеньки, стоящие на вилегодских угорах-холмах  например, Демидова гора, Чижкова гора, Соловьиная гора и другие – далек-о-о-о  видны издали! Однако взгляд художника не равен взглядам его как человека, поэтому резонно предполагаю, что политические взгляды Полушина – это прочитывается – распространялись до Москвы и гораздо дальше, – на зарубежье. В тех рассказах, которые внимательно изучил, герои мало говорят о политике, особенно не философствуют, например, на тему, что первично вилегодская природа или вилегодский человек. Их философия – это работа. В большинстве случаев их понимание  –  «шея есть, хомут найдется». А выраженьем «ухватиться за огород» сказано всё!

Люди, конечно, не дураки,  точно знали сколько трудодней им сверху мог начислить колхозный бригадир, но похоже огненный призыв КПСС продолжить индустриализацию страны  их зажигал не очень. О промышленной поступи страны Советов больше иронизировали, например, приветствуя приехавшего из города родственника: «Привет, промышленник!». И в тоже время, что железно соответствует даже уличной цензуре тех лет, ни один из героев не произносит что-либо нарочито антисоветское, антипартийное. Вообще-то, никогда в истории России не существовало таких периодов, когда народ всецело любил власть, хотя теперь в начале 21 века все более и более ностальгируем о так называемой «проклятой совдепии», о советском «кровавом режиме», о теплоте  якобы холодного в отношении к людям соцстроя. Лично я тоже стою на социалистических позициях.

Какой-то сконцентрированной чернушности, затаенной злости на советский строй в рассказах Полушина не обнаруживается. И правильно пишет критик, что в наше громогласное время не видится в них ничего крамольного.  И описывая нашу Победу над  гитлеровской Германией, Леонид Арсеньевич использует преимущественно не скорбные краски, а светлые, даже в избытке.  Дело в том, что военная проза хотя бы 60-70-х годов пребывала на том эмоциональном уровне, который был все же выше уровня бруствера или «глубины окопа». Тогда на войну смотрели иначе, как-то веселее, оптимистичнее, в книгах, фильмах, картинах преобладали победные настроения, приподнятые тона, хотя о жутких жертвах недавнего прошлого никто не забывал.  Тогда русский и весь советский народ на всех площадях и площадках позиционировался как безоговорочный народ-победитель. А в нынешнем 2020 году, в канун 75-летия великой Победы, в стране имеются и в довольно ощутимом количестве  противоположные, чуть не официальные, настроения.

Памятью, горячей или холодной, живет и выживает род человеческий. В том и непреходящая заслуга Леонида Арсеньевича, что он подробно и безусловно талантливо отобразил на бумаге живые картины прошлого, живые разговоры. Кстати, надо упомянуть и еще об одном, прямо-таки жутковатом варианте сохранения памяти  – это причитания вилегодских женщин об умерших или погибших. Сам в детстве неоднократно видел на кладбище в Вилегодске, как женщины, в истерике и слезах обнимавшие, распластавшись на земле, могилы. Причитали, вспоминая своих родных.

Вот один (рассказ «На ухабах») из видов или случаев причитаний, правда, уже не на погосте: «Архип Петрович осоловевшими глазами смотрел на дрожащую на ветру осину.  В памяти воскресали картины далекого и недавнего прошлого. Сгорбленная и исхудавшая стоит его Настасья перед карточками убитых на войне сыновей, тихо, еле слышно разговаривает с ними, будто они живые: «Зачем вы меня покинули на старости лет, голубчики вы мои ненаглядные. Не знаете, не ведаете, как ваша кормилица век свой доживает. Хоть на часок бы явились, хоть на минуточку бы, хоть во сне бы привиделись. Во сне-то и то не показываетесь. Забыли, как за хворыми ухаживала. Забыли, как снежок из рукавичек вытряхивала, как ваши рученьки в студену воду совала, чтоб боль утихла. Не я ли вам шмелиный медок с покосу приносила. Тогда радовались,  прыгали, ягняточки мои. Теперь и во сне не показываетесь. Умерли бы дома, сложила бы ваши рученьки, закрыла бы ваши глазоньки. Ныне-то чужая вода ваши косточки моет. Ой, деточки мои, сыночки мои! Не знаете, не ведаете, как ваши сиротки растут, как им без отцов-то тошнехонько… Мне в гроб давно пора, а вам красоваться…»…

Много чего еще такого, трогательного, написанного на горестном или радостном надрыве, имеется в произведениях человеколюбивого прозаика.

Что еще надо сказать о  рассказах Леонида Арсеньевича? О правдивости и напевности его повествований написал предостаточно, разговорное вилегодское слово тоже оценил по высшему разряду.

Прямо-таки роскошь – россыпь слов, использованных в рассказах. Реченька Виледь как речь. Вилегодская. Русская. Очень богатый словарь, у Полушина, невероятно широк спектр живых человеческих чувств,  точен народный юмор. Через разговорную речь, а так же через беззвучные исповедальные монологи прозаик искусно показал характеры  и души местных жителей, их чаяния и надежды. В этом плане показательны рассказы «Несыть» и «Улька», где подробно описаны характеры только двух персонажей (великана Максима Горохова и миниатюрной, но несгибаемой Ульяны) из длинного портретного ряда разнообразных героев полушинских повестей,  рассказов, баек, различных фольклорных миниатюр.

Показательно сочен язык полушинских  повестей и рассказов. Ах, какие определения и сравнения следуют: «пулеметы заверещали»,  «сон не идет, хоть глаза зашивай», «угли заприщуривались», «смерть обокрала начисто».  А порой слышатся выражения ругательского толка – «не заплавал бы в постели», «не у шубы рукава» или окрик на курицу, забредшую в огород «Кыш, кыш, лешачиха. Всю картошку разбаракала!»…

Конечно, имеются «жиденькие места», присутствуют  некоторые недописанности, встречаются и «сдувшиеся» рассказы, но не они делают погоду. Совершенно другие  произведения создают нормальный и здоровый климат, а не «клинику» в книге. Нет заведомо нудных «вещей», которые не трогают душу. Повествования в основном яркие, зажигательные, запоминающиеся. Писатель Полушин – очень хороший рассказчик – заслушаешься, улыбнешься или запечалишься. Определения людей и животных чаще ласкательные (мальчик-голопятик, сыночек-ангелочек,  бык Рогатик, кот Кустик). Даже слово, характеризующее ершистого, поперечного человека звучит незлобиво – Суковатик.

В заключение хочется еще раз сказать, что книга интересная, боевая, безусловно значимая.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).