Высота Её Поэзии

1

Я солидарен с теми, кто считает, что Маргарита Токажевская – безусловное явление в современной петербургской поэзии. Талант – из «понаехавших», так сказать, из иногородних. «Ну и что, ничего зазорного» – включают в себе «интеллигентность и толерантность» завзятые петербуржцы, однако не поспешат причислить Маргариту к когорте избранных. Да, причислить, причастившись кагорчиком, в число …не очень православных, но достаточно славных литературных тетенек и дяденек. Это я еще и потому говорю, что в прочитанном у Токажевской довольно редко встречал упоминания имен Бога и Иисуса, хотя по принципам и умонастроениям ее стихи, конечно, гуманистические, светлые. Давая такие добрые определения ее произведениям, тем не менее не впадаю в состояние умиротворяющего спокойствия за судьбу ныне популярной Маргариты, а считаю, что надо и в дальнейшем за нее держать «деревенские кулаки», поскольку честолюбивых дублеров и резвых претенденток на высокие места в рейтинге петербургской женской поэзии не счесть, их сотни – страждущих и жаждущих. Долгие годы квота на популярность и вполне заслуженно в СП (Петербург) безальтернативно числилась за Ириной Моисеевой, почти все «салютные комья комплиментов» летели в ее адрес, на ее счет, но в последнее время содержимое на этом счете стало неудержимо уменьшаться, таять, как сугроб, что не есть «суть гроб». Может, дадут на том сугробе, как на поэтическом подиуме, постоять «маненечко» и талантливой «манечке» из понаехавших? Но только короткое время. Так что, ловите миг удачи. И Маргарита поймала скользкого удава удачи, а так же обжигающую жар-птицу. Может, и опалила при этом десницу, но, главное, что эта боль и сладость ожога не передалась по пространству нам, и мы бы не разжали кулачки, которые держим за поэтессу. К кому же у кулачков в России и не только имеется особенность мстительно сжиматься и угрожающе показывать себя уже тем, за кого их недавно держали. Не будем забывать, что Петербург строился на болоте, и хотя почти все кулики, побывав на нем, хвалили свое местопребывание, но между ними, куликами, идет порой прямо-таки кулачная бойня, махаловка-нахаловка, напоминающая чем-то сражение на Куликовом поле…

2

Нет, вовсе не наше поколение придумало разделение на «своих» и «чужих», мы просто продолжили жить по такому не милому, а условно мили-таристскому принципу, который уже опытная Маргарита Токажевская описала следующим образом:

Я вредные ела конфеты,
Читала стихи до утра,
Бросала чужие монеты
В низинную реку с бугра.

Да имеет место в жизни такое занятие, непонятно приятное или неприятное, как бросать монеты в воду и, пока они летят, еще и думать (осознавать), что «эти монеты не мои, и я их бросаю на счастье, на фарт другим людям, другим поэтессам». Жизнь вообще быстро пролетает, а в этой жизни тоже все прогнозируемо прибывает к нам и уносится от нас: и кулики, и кулаки, и монеты. У Маргариты тоже всё в полете, хотя сразу вместе с ней оговоримся, что никуда не улетает от женщины-литератора черная чугунная сковорода, которая привязана или прикована то ли к плите, то ли к самой хозяйке. А так мельтешат перед глазами самые различные предметы, бутылки и бабочки, «вереницы огней», «вечно летящие воспоминания», уже не говоря о прыгающих антилопах и отрыгивающих ракетами бомбардировщиках. Само собой в назначенный миг, словно «МиГ», взмывает в выси душа человека, а вот про то, что «со скоростью переживанья, со скоростью вечного света» летит в небо сердце я прочел первый раз в жизни.
И душа, сердце – всё богу, всё небу! А земле-то хоть что-нибудь остается? Да, пожалуйста, уже в одном из соседних стихов сама вечность со свистом устремляется в тартары и с готовностью по пути сбить в орбиты маленькую беззащитную землю. Остается только просить о помощи у непонятно кого:

Кто сможет подвесить рессоры
На вечность, летящую в тлен…

А учитывая мрачные откровения, с которыми познакомился ранее:

Пусть не знаешь, куда возвратиться,
Потому, что сломали крыльцо,
И кричит безымянная птица,
И метель обжигает лицо, –

хочется подвесить или прикрепить рессоры к самой Маргарите Токажевской, чтобы она, обладая амортизационным смягчающим удары устройством, не разбилась о камни жизни и творчества. А проблема достижения и удержания житейских и литературных высот метафорично и достаточно полно раскрывается честолюбивым автором фантастическим образом в таком стихотворении:

Это тиканье взглядом на призрачный вид из окна,
Где железная птица разлуки уже не видна.
Исчезает не только поэзия, тот самолёт,
Он когда-нибудь точно гнездо над землею совьёт,
И проклюнувший сталь неживую пушистый птенец
Скрежет, лязганье, ржавчину, страх победит наконец.
Пусть не вывел птенца самолёт, пусть исчез навсегда,
Ожиданьем птенца выживает его высота…

И если выпадает птенец-самолетик из небесного гнезда, то в противовес высоте, которая «выживает ожиданием птенца», земля обмирает только при одной мысли о его трагической участи?
Конечно, и у Маргариты лучшие стихи написаны на контрапункте, на контрасте, допустим, жизни и смерти. И все же из гуманных побуждений поэт Токажевская чаще всего дает шанс – а как иначе? – на выживание свои героям, попадающим в критические жизненные обстоятельства. Такие спасательные действия она осуществляет хотя бы через прославленную «скорую помощь», через пресловутую больничку. Нам предписано, а доктором прописано попасть в жуткий иллюзион контрастов, в мир крайностей: огромный больной город в стихотворении «Мегаполис» суровая и якобы милосердная жизнь пытается втиснуть для оздоровления в крохотное и условное медучреждение, врачи в котором реальные чудовища:

Немолчный город кажется больным
Чудовищем, которое взмолилось,
И ждёт, что кто-то сжалится над ним,
Но чувствует – опаздывает милость
Чудовища другого – мир людей
Жесток немилосердной суетою,
И сколько для него ни золотей,
Всё кажешься обёрткою пустою…

Обещанное выздоровление окажется фикцией, острая боль не смолкает, но и успокаивающая гибель не приходит:

Нисколько не больно, ей-богу,
Но как-то никак, что больней…
И холодом к левому боку
Летит вереница огней,
Безжалостных мнимостью света…
К утру пролетят, и пройдёт…
Но кто-то ведь выдумал этот
Бессмертно-холодный полёт…

А полет может быть индивидуальным и общечеловеческим, знаковым или совсем бестолковым, самим собой разумеющимся или планетарно взрывным, о чем прописано всего лишь в одной строке поэтессы: «Листья падают, словно осколки ракет…».
Опять наблюдаем соединение несоединимого: умиротворение золотой осени и жуть от взрыва то ли военной ракеты, то ли космического корабля. Впрочем, Маргарита предлагает относиться к стихотворению как к литературному произведению, а не как к осуществленным угрозам человечеству, то есть спокойнее:

Звенит струной густая пустота,
Струится свет невидимых событий,
И что с того, что хлебные места
Не ждут поэтов, авторов открытий,
Учителей рисунка, мастеров
Искать пути вперёд, а не по кругу.
Звенит струной созвездие миров,
И кто-то ищет кроткую подругу.
Другие дни, иная правота,
И ни к чему ни нервничать, ни злиться,
Бумажная сгодится борода,
Когда настанет время веселиться.

Ирония всегда имела оздоровительные свойства. Но обретенные спокойствие и уравновешенность тоже ненадолго, и вновь в стихах Маргариты Токажевской возникает образ Доктора, врачевателя:

Мысли мои – это чувств осадки,
которые надо прослушать,

как доктор, трубочкой деревянной,
внимательно, неторопливо, –
так и вижу его – сидит на диване,
а вокруг него пахнет липой.
Это бабушка заварила
лепестки, собранные в бывшей Польше…
Читаю историю Древнего Рима,
и мне ничего не хочется больше…

Конечно, очень интересны и бывшая Польша, и Древний Рим, но вернувшись к слову «липа» из предыдущего отпечатанного мною стиха, в котором написано и про бумажную, тоже липовую бороду, подумал, а не делает ли поэтесса Токажевская из меня-читателя старика с трубочкой, дурака или маньяка с дудочкой, этакого классического «крысолова», на которого я в недавней статье вывел вдохновляющую Ирину Моисееву? Но ведь о наивных и доверчивых детях написано и у Токажевской:

Камни, все камни обветренных сопок,
Звёздный впитавшие свет и молочный
Запах ягнят и телят, облаками
Вечно летящие воспоминанья
Будут наведывать ваших недвижных
Судеб бессмертное место.
Верю, что там, где лежите, где зимы
Мёрзлые травы качают над вами,
Где неподвижное солнце полудня
Летней жарой обжигает лишайник,
Есть отпечаток души одинокой,
Вами хранимый ревниво и гордо,
Словно душа эта – светлый ребёнок,
Вами рождённый, уехавший рано
В дальние страны, к холодному морю,
Только вернется к обветренным сопкам,
Чтобы припасть к неподвижным твердыням…

Здесь имеются строки о молчание и заклание ягнят. Можно обнаружить и «избиение младенцев», ведь нежный и «светлый ребенок, вами рожденный», находящийся среди жутковатых «неподвижных твердынь» может смертельно пораниться, что обернется гибелью. Увидев или придумав для самого себя такую жесткую картину, я вдруг, опять-таки на контрасте, – узрел поэтессу, склонную к всевозможным взлетам и падениям, в образе обрусевшей Валькирии, но не белой, а черной крылатой ведьмы, а так же в образе, о чем легко догадаться, летающей Маргариты из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Подобная улетная, но абсолютно современная героиня имеется и в моем стихотворении «Вальпургиева ночь»:

Ей любо поднимать хрусталь бокала!..
Вот за себя сегодня подняла
Перед столом средь зала и средь бала
Широкие хрустальные крыла.

Зачем здесь подавать себя высоко?
Ведь сельщина, и мало ль что коттедж…
Видны и ночью из господских окон
Река и берег с избами «невежд».

Бокал об пол! Толчок ногой от пола,
Взмах крыльями, полеты над столом…
Назавтра предстоит прислуге дола
Возиться с расколоченным стеклом.

Над башнею коттеджа – темнотища,
Но есть на крыше комплекс «Евролуч».
Поставь «Валькирию», глотни винища
И что-нибудь такое отчебучь.

Что окна, потолки для дев оккультных?
Ведь на своих крылах из хрусталя
Над избами ночными в стиле «ультра»
Захочет дать шального круголя.

Пускай любовник выстроит аптеку,
Ведь врежется, летая над селом,
И дети босиком не смогут в реку
Войти, боясь обрезаться стеклом.

Опять река, дети и, значит, «крысолов» с дудочкой? Но нет, нет, я начинаю придавать философско-трагедийным стихам Токажевской и, пожалуй, самой поэтессе несвойственные ей качества. Поэтому надо взять небольшой тайм-аут.

3

Очевидно, что добро в стихах Маргариты побеждает, но торжествует ли оно широко, громко ли празднует викторию над злом?

Разве я в каком-либо из стихотворений Токажевской видел поэтессу в позе победительницы или триумфатора. Наоборот:

Этим воскресным вечером слушаем
Луи Армстронга, луну над Исаакиевским собором,
Между всеми морями и всеми сушами
Сидим на бревне под горбатым забором.

Да, горбатый забор, поваленное бревно – какое тут позирование, победная фотосессия? Маргарита, пожившая и повидавшая всякого на этом черно-белом свете, смотрит на окружающее пространство реально, и, скорей всего, ей не нужна личная победа, и если она ее подразумевает, то с тревогой, с чувством обеспокоенности:

Можно очень рано войти в литературу,
стать знаменитым, бросить писанину,
вернуться в забытую родную Тулу,
лучше под Тулу, гнуть на огороде спину…

Сидеть на завалинке и радоваться,
что вовремя спасся
из литературной пасти…
Позволить себе и вовсе забыть себя в литературе,
любить литературу на расстоянии
тридцати сантиметров от глаз…

Но, если вы никогда не бывали в Туле,
помните, что Тула не ждёт вас…

А как поэтессе не беспокоиться о результатах своего творчества, когда некий критик С. в разговоре со мной сказал, что Маргарита в поэзии все еще маргарин, а не масло, да я и сам могу признаться, что мне ее стихи не очень-то близки по духу, образности, стилистике-напевности, что они вроде привозной предвоенной «Рио-Риты». По мне, деревенщику, лучше бы Маргарита писала про Тулу и тульское село, чем про Петербург, но это выбор Токажевской, который я мог принять или не принять, но принял. А то, что автор выбрала Тулу, так, пожалуй, это не случайно. Ведь она созвучна Тулону – месту триумфа Наполеона Бонапарта. Правда, через непродолжительное время «всплывет» остров святой Елены, и Маргарита, зная про такой печальный исход, не требует никаких гарантий у изменчивого времени на долгосрочное и благополучное пребывание в литературе, понимая, что таковых не получит.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).