Мы – свет зари…

(Из последних стихов В.И. Чернышева)

Василий Чернышев – довольно сильный и необычный поэт. Кто еще может своему лирическому циклу дать название «Стихи о несчастной жизни»? Кто, издавая серьезный литературно-философский «Русский журнал», рискнул бы обратиться при этом к ветреному писательскому жанру, каковым в некоторых ученых кругах считается поэзия,  и в стихотворной форме раскрыть цели и задачи журнала? А он написал:

Наше направление

Здесь собрались мы неспроста!
Тот, кто несчастлив, только молод,
Кому упал на палец молот,
Кем движет жажда или голод,
Чья совесть в язвах иль чиста…
Нет лишь надменного перста!

Здесь собрались мы наугад,
Я не искал в бору меж сосен,
Взял тех, кто мил и кто несносен,
В ком страсть, смиренье, гнев и лад,
Не столь неровным меж откосин –
И тем в неровном мире рад!
Здесь мы свои, сестра и брат.

Одно ли нас стремленье водит,
Одна ли цель, один лишь свет,
Земной, небесный ли завет, –
У нас у всех один билет,
Журнал всем ищущим угоден,
И вместе мы – сомненья нет!

И мало ли что он в строке из прочитанного только что нами произведения «В ком горний дух, кто без креста» как бы упоминает о безбожниках, но на самом деле о боге не забывает. Познакомимся со стихом, по ходу прочтения которого убедимся, что для писателя Чернышева, постоянно упрекаемого за так называемые богохульство и очернительство, Всевышний вовсе не лишний:

В этом году затяжная зима –
Как ожиданье на тесном вокзале.
Или вселенная сходит с ума,
Или за что-то нас всех заказали.

Ну, помоги мне подняться, мой Бог!
Видишь, ползу я по скользкому своду?..

Обращение «Мой Бог!» звучит явственно и недвусмысленно. Только вот непонятно из второй строчки второй строфы по какому это своду или по какой это причине вдруг заскользил автор? Может, не по своду, а с водки? Ну, уж нет, Василий Иванович, не смотря на некоторые безобидные вольности, ведет правильный и праведный образ жизни, прожив 77 лет, из которых полвека уж точно отдал бескорыстному служению литературе (если желаете более подробно познакомиться с незаурядным жизнеописанием, читайте его роман «Исповедь», опубликованной в вышеупомянутом «Русском журнале» за 2018-19 года). А вот строки, взятые из одного из многих автобиографических стихотворений Чернышева:

Я преподавал Философию человека,
Не пора и мир очеловечить тоже?
Выдрать нас всех из прогнившего века
Вместе с душою из яркой кожи?

Или на это мы неспособны,
Вниз опуская печальные очи?
Хворост бросать бы
в костер злого Собра,
Что бронетанковой кожей грохочет?

Дух наш ничтожен пред мощью тела,
Наши стихи слабосильней орудий?
Именно нам пуля злющая пела:
Ниц упадите, ничтожные люди!

Из «Исповеди» и вот из таких историко-философских стихов, как из огромного озера, истекает река-информация про то, что поэзия Василия Ивановича берет свое начало из вековой литературы и фундаментальных точных наук. При прочтении восклицания «Ниц упадите, ничтожные люди!» сразу осознаем, что это слова из высокого, классического (в данном случае трагедийного) лексикона. Древние и более свежие романтические ветра осязаемо дуют, как с зеркальных озер, из многих социальных и созерцательных стихов поэта:

Нет в жизни счастья, как в эфире
Нет плоти. Лишь случайно рядом
Согласное расположенье
То окон дома с диким садом,
То в шуме звезд ночного бденья.
Всё удивительно, и в мире
Произрастанье и цветенье
Сопряжены с числом и мерой.
Как боль сомненья с жгучей верой –
И мир достоин восхищенья!

Пусть жизнь пугает мраком ада
Пусть мы дрожим пред властью тленья,
Подвластно даже тленье Лире!
Ночные сны, дневные звуки
Соединяют чьи-то руки…

Прочитав по ходу набора на клавиатуре несколько раз это чудное произведение, я задался лукавым вопросом, а усек ли sos-редоточенный читатель в начальной строке знаменитую, коряво татуированную надпись «нет в жизни счастья», которую носили на своих кистях многочисленные мужчины не такого уж и отдаленного советского времени? Так что перед нами еще одно значительное достижение Чернышева-Светлова: сложение или сопоставление «лагерного» и духовного, низкого и небесно-высокого, реального и эфирно-эфемерного. А от последних строк этого же вроде совсем несобытийного стиха «Ночные сны, дневные звуки/ Соединяют чьи-то руки…» рукой подать до другого стиха, уже с более низкой нравственно-социальной ответственностью:

Даже если гульнула ты с бесом –
Мы и сами не с тем же ль замесом?
Здравствуй, лето, природа-краса!

Умеет Чертушка Иванович на контрастах сыграть, а это ли не признак умелого литератора! Но дальше больше. Прочитывая еще одно крестьянско-дворянское стихотворение Василия Ивановича, опять, как при наваждении, вижу чернильную татуировку на деснице «нет в жизни счастья», но только в этот раз рука автора запечатлена в движении, поэт-философ, проживающий в сельской местности, словно в ссылке за политические прегрешения перед царем Николаем Кровавым, растапливает в своей деревенской избушке-развалюшке печурку:

Нет счастья в жизни, всё не так,
Дрова сырые сохнут плохо,
Нас злая мучает эпоха,
Горит печурка кое-как,
Любой болван нас одолеет?
Хороший вряд ли порадеет,
Пока с горы не свистнет рак.

Но все же в комнате тепло,
Даль расширяется с рассветом,
В окошке высохло стекло,
Надеюсь: доживу до лета.

Направлюсь утром в огород,
Где вскликнут розы и тюльпаны:
Ты разуверился, и вот
Мы от лучей небесных пьяны.

Еще немного потерпи,
Пока дождем дороги вспенит.
Бабенку снежную слепи,
Она до лета не изменит.

Пока что разжигай дрова,
И, глядя, как огонь неистов,
Послушай Гайдна, Брамса, Листа,
Забудь про деньги и права!
А там, глядишь, мир поумнеет,
Добро неправду одолеет,
И даже высохнут дрова!

Вот она спасительная философия обычного деревенского жителя «А там, глядишь, мир поумнеет». И она в данном случае стопроцентно соответствует возрасту и пошатнувшемуся здоровью бывшего ленинградского «бузотёра без призора»  Василия Ивановича Чернышева.  Куда уж ему? Разогреть печь, забраться на нее, укрыться тулупом и тупо думать, как «народнику» 21 века о России, да все про них – Гегеле и Гоголе, но не о литературной премии имени Гоголя. Уж слишком он непритязательный и скромный в отношении литературных похвал и награждений.  Надо бы отмыть добела Чернышева, пардон, кобеля награждения для! Виртуально отмоешь, приведешь по бумагам в чистенький вид, а где он сам? Ищи-свищи по опустевшим  деревням да пыльным районным дорогам. Остается только что посвятить ему стихотворении или написать непосредственно о нем, безумце дорог и друге шоферов, местных и дальнобойщиков, которым дарит свои философские книги и читает лирико-политические строки. Хотя у  меня уже имеется такой стих, называется он «На дорогах»:

Не тарантайки и не дроги,
А иномарки ездят тут.
Теперь хорошие дороги
В районный городок ведут.

Поменьше стало привидений,
И грязь не хлюпает внизу.
Поменьше с кладбищ нападений
При полнолунье и в грозу.

Убавилось «дворянской жути»…
Испуг иного образца,
Муссируя, добавит мути
В мозги шофера-молодца.

Все это нервы или «невро».
Доехать б только без стрельбы
Да в кабачок стандарта «евро»,
Где выпить водки без гульбы.

Те заведенья без клиентов,
Хотя бывают в них пиры.
Нет спившихся интеллигентов
Советской вермутной поры.

Шоферу даже душу не с кем
Здесь бесконфликтно отвести.
А, может, выпить просто «Неска-
фе» с федерального пути?

А коль хотите, пейте, жуйте
Под мерный звон автоключей.
Нет старосвет… советской жути,
Нет милых спившихся врачей.

Здесь пил биолог иль ботаник
Из школы, зная обо всем
От лошадей и до бот Танек,
И «муть» зажевывал овсом.

Как зоофил начала века
Знал о соитии людей
Со Зверем, чтоб Сверхчеловека
Создать к защите социдей…

Нет стихотворца из глубинки,
Что мог «разлиться» по столу,
И чьи дырявые ботинки
Опять бы «чавкали» к селу.

Вот и Чернышев такой же, ни дать, ни взять бродячий «народник» дореволюционной России, «политический человек», но все же не пораженный в гражданских правах и имеющий возможность в любое время податься в нынешний Петербург времен Полтавченко-Беглова. Вот так и бегает Василий Иванович, то от Петербурга в деревню, то от деревенских в невский град. При этом пишет замечательные стихи:

Опять бездорожье, а после – дорога, –
Но в мире приемлю мужицкого бога,
Отчасти Христоса, отчасти Ярилу,
В них все хорошо, по-хорошему мило.

Перо и лопата… ну, бес «топорливый»,
Пила – в черных перьях, пирую на диво,
Армяк подпоясан, и гвозди в кармане,
Жена ищет ложку, чай стынет в стакане…

Хорошая рифма была, завалилась
Под лавку, за печку… Ах, прежде как пилось!
Кума с пирогами, кум трезвый – с дороги,
А слева то бесы, но справа всё боги.

Соседка явилась… Что ль выпить охота?
Я трезвенник ноне, как турок! Вот то-то!
Ну, ладно, за шутку не требуй расплаты,
Садись ко столу, то нальем, чем богаты.

… Вот так мы и жили! Перо и лопата!
Соседи, соседки… и бес вороватый…
Бывало, без хлеба, бывало – без бога,
Вдоль солнца льняного до лунного рога.
Деревня большая – от моря до моря,
Всего в ней хватало, и счастья и горя.

Понятно, что у Василия Ивановича в голове, как и у меня, тоже село, те же деревенские тараканы. Тезки мы по многим ощущениям, сокращенно «тёзы», и живем тезисом, что поэзия живет не в городе, а в деревне, чему доказательство такой великолепный стих Чернышева, написанный, как утверждает автор, именно в сельской местности:

Вернулась осень, вопреки
казалось, усыпленью тлена.
Веков протянутой руки
мы не заметили. Подмена
объяла нас как страшный сон
“в разворочённом бурей быте».
«Разбитое окно в Главлите»
хлестнуло выстрелом в висок
и я очнулся. Есть ли Бог? –
Он поводырь для Исаака?
Бегущий ли единорог
в полях, воскресших в кущах мака?
От Аристотеля до нас
куда, народные витии,
вы поведете скользкий сказ?
К победе ль, к гибели России?
О, энтелехия зари,
телеология рассвета!
Я не велю богам: умри! –
Но нов я в вихре Первоцвета,
И старый мир и зла прорыв
я обнимаю мыслью внове,
Россию воссоединив
на грани увяданья в слове.
Мы, книжники, мы свет зари,
От Аввакума до Толстова,
Светило властное – гори! –
сквозь ткань небесного покрова!

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).