Акустика нарисованного кустика

(по книге Евгения Попова «Открытое дерево»)

Как и обещал, в этот раз пишу статью-эссе непосредственно по рецензируемой книге, по всему ее объему. Книга небольшая, гибкая, в полете крылато – или пропеллерообразная. Впрочем, я никуда не собираюсь закидывать ее даже после того, как прочитаю. Но знакомиться, перелистывать не спешил, – еще и потому, что давно ничего не читал поповского (в том числе церковно-библейского). Дополнительное недоверие вызвало название книжки – «Открытое дерево», Подумал, что автор имел ввиду открытую Книгу, но ведь перед тем как большому дереву переформатироваться в маленькую книгу, ему надо пройти стадии колоды, чурки, измельчиться в тупые поленья, щепки-ущербки. Во-вторых, открытое одинокое дерево это скорее всего дуб. В третьих, открытое дерево можно метафорически представить в виде округлого гигантского микрофона, в который со всех сторон с пеной на губах могут спешно  высказываться одновременно сотни страждущих и жаждущих излить души. Но в первую очередь надо дать слово самому автору. Что он выскрипит, каковы его исповедальные спичи, монологи?

Чукча поет. Слышите, господа,
Ведь главное, чтобы по бездорожью вела тема…

Или:

Гексогенетика срабатывает часто…

А вот уже парочка подарочных строф из стихотворения Евгения Попова, забравшегося ночью на выпуклую маку-ку-ку-шку дерева и создающего заумное околозвездочное поэтическое пространство:

Мужчине и женщине звездочка эта грозит,
Над их пикником зависает космический лед.
Но плавится лед и тоскует в дождях не Париж,
В Париже на евры свои эта парочка не проживет.

Он хоть и подавлен – как будто бы с полки упал –
Мужчина – но в данном контексте скажу человек –
Ей, глядя в глаза, над космическим веком привстал,
Слова произносит свои, не из избранных библиотек.

Нет, я думаю, что мужчине и женщине небо ничем особенно не грозит, а вот автору книги, явно «словившему звездочку» или «звездняк», рекомендую очень и очень опасаться от читателей резкой критики на изысканную, как Франция, рифму «грозит – Париж», которой он беспечно воспользовался, насмешливо полагая, что если спросят, то как-нибудь отобьется, отговорится. Но как, вот так лихо рифмуя, с важным видом потом идти учить стихосложению литературный молодняк? Легко заявить, что в данном четверостишии можно обойтись без рифмовки, но ведь в следующей строфе все строки зарифмованы, хотя уж совсем анекдотично: «упал – привстал», попутно, видимо, отжался? Да за такой глагол «привстал» должен вызываться литературный пристав, который вводя санкции, еще бы публично объявил, что если автор так безответственно карябает, то  не требуется никакой доказательной базы для его справедливой критики.

При первом да и при последующем чтении этот стих показался полуночным бредом. Подтверждений сему выявилось несколько и все они убеждали в том, что я прав. Да и взятые из контекста слова «как будто с полки упал» говорят в мою пользу. Ну да, упал с дерева-микрофона, с дуба рухнул. И какая тут лунная трапеция, если надо вести разговор о трепанации черепа с изменением названия «Открытое дерево» на «Открытый кровоточащий мозг».

«Открытое дерево» отодвинулось в сторону, и замаячила закрытая элитарная больничка «Только для гениев Евгениев», – самозабвенно и масштабно думающие обитатели которой за общим обеденным столом  начинали на полном серьезе считать свои кулаки яблоками и хрустяще откусывать от них. Правда, автор описывает этот процесс поглощения в более мягкой, но не в менее жуткой трактовке:

То ли яблока два лежат,
То ли два кулака.
Небосвод задумчиво дымами зажат.
Это тоска.

В книге чересчур много жути, но для автора жуть и муть – это путь. И поэт, как ему кажется, довольно умело ведет нас по этому хоженому-перехоженному тракту ужасных вторичных или даже третичных открытий:

То ль трава шуршит, то ль журчит ручей,
То ли люди шагают туда-сюда.
Но хрустит песок и гранит границ
Переходит опять тихих звезд орда.

Не ходи, Шекспир, в этот мир иной,
Здесь в дубовой мгле водород иуд…

Нет, обращение к Шекспиру в русской сказочно-лубковой манере – это опять изощренно,  как сама Англия, а водород да еще «иуд» – это вода или разливанная жидкость литературного рода.

Да, широко берет Евгений, глубоко черпает и даже не воду, а песок из иудейской пустыни. Какой диапазон широт и высот, их перепад. Давление на мозг автора и читателя  запредельное, «хоть чело отбей». Наверное, для того, чтобы лоб молящегося (на всё подряд) остался цел, и чтобы сбить накал и напряжение предложенного к чтению материала, автор начинает иронизировать и не очень ловко и не вполне корректно шутить:

Драма спешащих горизонтально. Эссе
Вертикального крана,
цепляющего панели и души за ноги.

Иногда поэт Попов, чтобы встряхнуть читателя или только его голову, как лампочку или пузырек с успокоительным лекарством, начинает играть с ним в поддавки, уходя от вечных неразрешаемых тем в злободневное, острое, тугомотно-банальное:

Тропа. Трава. Растяжка Украины.
Весь мир – Донбасс. А может быть, – Каньон.
Кора шевелится, когда стреляют в спины,
И в космосе клюет, и пухнет небосклон.

Разбег. Прыжок. Кусочек отвалился.
Там антрацит. Здесь антивещество.
Там поднялся мертвец. А тут мудрец свалился.
И пламя факелов свершает колдовство.

Гуляет золото и оседает тихо.
Засадный полк в березняке стоит.
Бумага шелестит. Валютная гречиха.
Корабль качается, и серый волк ворчит.

Опять суперрифма во второй строфе «отвалился-свалился». Вновь эти пьяные падения, – просто надо пить реже и не опохмеляться, а трезвыми глазами смотреть на свои незавершенные вирши. Кстати, после прочтения данного стиха у меня возник вопрос, на который так запросто, навскидку и не ответишь: а имеются ли в степном Донбассе водные пространства, где бы мог качаться корабль? Вскоре вспомнилось, что Донбасс – бассейн (угольный), там протекает река Донец, недалеко находится Мариуполь-Жданов с крупным кораблестроительным производством. И все равно с очевидным недоумением читаем спустя некоторое время такое четверостишие:

Выйдешь, послушаешь полночь,
Ветер вздымает корму.
Что-то родное припомнишь,
Глядя в могучую тьму.

Опять невесть откуда взявшаяся корма. И что это за  легковесный задок  (от чего? чей?), если его запросто вздымает ветер? Что все же это за корма, за корм, которым нас потчует Попов Евгений? В коня ли, в нас ли такие щедрые угощения?

Но встречаются в этой книге и довольно «вкусные» и по-настоящему талантливо-аппетитные произведения:

Если темен лес, если брод глубок,
Если дети молчат и молчат отцы,
Если друг затих и подставил бок,
Когда враг лютует, я слышу Рцы,

Кто ворочается, кто зело скрипит?
Кто в глубоком сне прорывает лед?
Из-под спуда материковых плит
Бас гремит, вырываясь к нам в огород.

Эту силу хочется взять под уздцы,
Ухватить за жабры Млечный Гольфстрим.
Ощущая гнет, мы знаем: под ним –
Крепкие, хрустящие огурцы.

Обалдеть, куда приводит фантастка. К тому же под гнетом могут находиться вовсе и не огурцы, а предметы, подобные им по форме. Тем не менее, читая книгу, отмечаешь, что вкусовая гамма разнообразна, а выбор продуктов широк. Автор не ограничивается чем-то одним, а, например, после тех же огурцов может попросить сладенького:

Но вслед за этим жизнь войдет
В свет молодых мелодий звездных.
Опять захочется пирожных…
И лес, и поле – все поет…

И вот, если не отведаешь пирожных или ими не напичкаешь природу, то ее птички не запоют? Горько осознавать, что автор не может обойтись без сладостей…

Я вот что предвижу: когда Попов и его друзья будут читать  эту статью, то опять заголосят, что ее автор непрофессиональный критик, что  его доводы неубедительны. Да профессиональный критик, если по чесноку, в щепки разобьет или разнесет это «Дерево». И тогда понятно, что захочется не чесноку, а эклеров, чтобы засластиться и как-то на самоиронии перебиться…

Поэт Попов, впрочем, Любит пошутить, и над собой тоже. Вспомните, как я в  статье «Друг травы» писал о том, что Евгений как постмодернист выбрал для себя новую реальность, новую среду обитания – полевую растительность, в которой якобы пребывает лежа и чуть ли не связанным по рукам и ногам длинными стеблями травы. Он там как новомученик, по которому скачут кузнечики, ползают муравьи.

А по ладони кусачий ползет муравей.
Я говорю ему: время кусачее, брат,
Но от укусов становимся мы здоровей.

Да, это здоровая ирония и над силой муравьиного укуса и над своим якобы необходимым еще кому-то кроме себя поэтическому новомученичеству. Ничего не поделаешь, постмодернизм как направление, обезличивающее  человека, традиции и даже Бога, как никто, требует самолишений, жертв.

Нет, все же это неблагодарное поэтическое направление. В нем на одной харизме или чисто на честолюбие не выедешь. В нем надо быть сумасшедшим, но в меру, многословным, но не болтливым до бульканья, иначе это будет пост-водернизм. Хотя водичку самокритики требуется всегда под рукой держать, иначе может вонюче заполыхать на страницах, оставленных без присмотра. Евгений Попов как бы и не боится пожара. Пожар ему не помешает для пиара, как некогда А. Блок, отбиваясь  от нападений эстетов,  резко полыхнул в их сторону вроде бы чужеродной для него строкой: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!». Кстати, здесь по совокупности признаков и предположений возникает новая расшифровка названия рецензируемой книги. «Открытое дерево» – это  дерево, отрытое для всех молний во время идеологических гроз, это смелый вызов литературно-критического огня на себя. Мол, назвался модернистом, полезай в огонь…

Но не много ли, не излишек ли критики прозвучало и в этой статье в адрес поэта Попова? Поэт-то он многоопытный, не какой либо начинающий «моден-ист». Поэтому в завершении эссе хотелось бы прямо на ствол Открытого дерева или на один из сучков закрепить лист с отрывком из очередного стихотворения Евгения:

Отчаянье приходит как спасение
В дрожании июльского дыхания,
И облаков застывшее борение –
Итог происходящего братания.

В замедленном движении над птицами,
Над городом, раскрывшимся трапецией,
Над бледно-сумасшедшими арийцами
Мы проплываем файлом Древней Греции.

Но душевно рекомендую равняться не на трапеции и не на файлы Древней Греции, а вот на что (из продолжения):

И, уходя, как в космос, в расширение,
Распахиваем руки картой Родины,
Легко объединяя поколения
Указкой солнца, запахом смородины…
И в этом произволе жизни ветреной,
В смешенье света, лета и усталости
Нам слышен вздох глубокий и приветливый,
Наполненный любовью, грустью, жалостью.

По-моему концовка стихотворения, в которой говорится о Родине получилось лиричной, сердечной, «нашенской» и за исключение одного-двух случайных слов просто восхитительной! Так и держать в будущем!?..

Наконец, о главном. Думаю, мне удалось по-своему расшифровать смысл названия книги Евгения Попова.  «Открытое дерево» – это такой гигантский шарообразный Открытый микрофон, к которому дозволено подойти каждому (а так же облепить его со всех сторон), чтобы высказать свое мнение о представленной книге и вообще современной литературе, что автор книги всемерно одобряет.

Вот я и высказался, воспользовавшись вполне  услугами и возможностями предложенного мне мегафона…

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).