Друг травы

(По поводу рецензии  Л. Воробьевой  на книгу Евгения Попова «Открытое дерево»)

«Я – истребитель супа и друг травы…
Это не бред, ведь я, кажется, кошельком
И резцом Космоса владею».
Е. Попов

Ботаники – товарищи травы,
Вы – новые  крестьянские поэты?
В. Меньшиков

Не думаю, что строки эпиграфа являются сложными для восприятия. Не считаю, что камнями преткновения для читателя оказались и сама книга Е. Попова, и сопровождающая ее статья «Играя на струнах Вселенной». Время теперь убирает запросто любые преграды, в том числе  межгосударственные, и в середине января 2019 гола по интернету или просто по воздушному пространству, пока не простреливаемому, зимняя птичка принесла в клювике в Петербург конверт со статьей белорусского критика Людмилы Воробьевой, в которой, в частности, утверждается, что на передовые позиции в нашем отделение СП России выходит поэт Евгений Попов, и что это не обсуждается. Автор попробовала в своей пространной работе проаргументировать заявленное, но все доводы свелись к тому, что обретению своего нового, более высокого статуса Евгений Попов обязан усердной и многолетней работе в рамках все того же битого-перебитого, но всепобеждающего постмодернизма. Однако лично мне позиция критика не показалась убедительной, и я решил поспорить насчет объективности и достоверности «поповского взлета» в поэтической табели о рангах (ведь если Евгений и его друг Борис Краснов среди первых, то на сколько мест подвинулись вниз другие видные поэты организации, например, та же Ирина Моисеева, Алексей Ахматов?). Итак, к статье. Но в начале для затравки нечто душевное, лирическое и даже песенное:

На дальней станции сойду,
Трава – по пояс!

И хорошо с былым наедине
Бродить в полях,
ничем, ничем не беспокоясь,
По васильковой синей тишине.

Постовых постмодернизма такой традиционный стих  и такая милая сельская мелодика не устроит. Следуя принципам этого буржуазного течения (в том числе литературного), поэт, конфликтующий с традициями  (песенно-танцевальными тоже) и с реальностью, должен незамедлительно придумать другую действительность и уйти в нее полностью. То есть если ты уехал из большого города к маленькой-маленькой станции, то скрыться там в траве, которая по пояс, совершенно не достаточно. Тебе предстоит в этой траве  (забвения) пропасть, стать невидимым. И не должно быть никаких  слюнявых ложноромантических мечтаний о том, что ты однажды по-великански вымахаешь, возвысишься над этим «народным полем», и тебя приметят, признают, прославят.

Нет, ты станешь крупной величиной, поэтом-Гулливером, только после длительного пребывания, сокрытия среди стеблей в виде провинциального лилипутика или гномика из шестого томика. И находиться в такой гнетущей новой реальности, может быть, придется всегда.   Тебе надлежит припасть к земле, впасть (не исключено, что в маразм), три раза отжаться и чем-то заняться. А чем? Наверное, сначала пообщаться с  жучками, с паучками…

Хочу сказать, что я ничего о местонахождении и о  способах существованиях постмодерниста в таких условиях не придумываю. Евгений сам написал, что он – друг травы, что общается со всякими наземными козявками, что его литдолг и обязательство теперь:

Надо только ждать и расти.
Это уже потом приблизится небо.
Это уже потом станет ясно,
Что надо было ждать.

К слову «ждать» понятно, что лепятся слова «слава, признание». Но почему бы не скрасить хотя бы на чуть-чуть ожидание, не занять себя в траве чем-либо увлекательным. Например, поползать лилипутиком в травушке-муравушке, поискать  в ней те же «кошелек и резец Космоса», возможно, упавшие с небес и затерявшиеся в густой полевой растительности. Насчет кошелька и заглядывания в него не знаю, но верю, что диалог с кузнечиком у него состоялся, о чем поэт доверительно отчитался в стихах:

Царствует в поле кузнечик, кузен мой по скрипке.
Рост его мал, но не знает он долгого горя.
Пилит свое, рукопашной ногой помогая,
В жарком пространстве царит,
Саркастически уши врачуя.

Кстати, откуда Евгению знать, долгое или короткое у кузнечика горе (или счастье), которое тот кует сам? И откуда такая пикантная семейная осведомленность, что он является кузеном по скрипке? И рекомендую в следующей редакции стихотворения в сочетание «рукопашной ногой» на замену ввести эпитет «наукопашной».

И наконец, –  «уши врачуя». Скорее всего, здесь подразумевается не стрекот, а звуки, которые образуются, когда кузнечик лупит своими ножками по ушам и по щекам  поэта Попова за то, что Евгений увел этого кузнечика от его законного хозяина, стихотворца Романа Круглова. Да, не так давно Евгению потребовалась иная действительность и он, а, может быть, с кем-то из поэтических друзей вторгся в зеленую реальность, созданную в «Молодом Петербурге», стал не по годам «зеленью», но по праву старшинства забрал в свою поповско-монастырскую собственность  зеленую кобылку – кузнечика и стал его, – надо же в траве чем-то заниматься – если не объезжать, то по-всякому эксплуатировать. Помните талантливый стих у Романа: «Молчи, кузнечик!.. Нет, милый, пой!»? А помните произведение молодой Екатерины Дедух о том, что за ней ходит бармен осени? Так вот с подноса это тормозного бармена Попов и его ребята увели несколько стаканчиков с увеселительным напитком, чтобы  было не так скучно куковать на сырой земельке.

Еще раз напоминаю, что такой ход событий с тугомотным пребыванием Евгения в травах перед статусным возвышением и прославлением инспирировал сам поэт, выставив в самое начало книги стихи о пребывании в полевой растительности («И любуясь золотым полднем», «Царствует в поле кузнечик», «Я – истребитель супа и друг травы», «Червячок»). Да и критик Воробьева почему-то сразу клюнула именно на эти стихи и на «Червячка», начав с их разбора критическое повествование в духе модернизма, которым она то ли на самом деле одержима, то ли просто прикидывается.

И знаете такой заход (с начала книги), был бы намного продуктивнее, глубокомысленнее, если бы критик  резво не скаканула к дальнейшим стихам автора. Ведь сколько в этом подтравье не духоты, не маяты, не аромата для самого настоящего плагиата, а свободного пространства, в котором легко дышится и в котором прямо-таки роятся новые образы, «не заезженные на кузнечиках мысли». Как весело мог бы рассказывать Евгений о времяпровождении там: мол, он и его друзья-лилипутики, спев песенку «Там лилии растут»,  далее  верхом на зеленых кобылках подъезжали к крохотным травяным мельницам, лопастями которых являлись лепестки цветов или крылья пестрых бабочек и начинали с ними сражаться.

Попов, попав в сельские травы, мог бы саркастическим величать себя «новым крестьянским поэтом», «новым почвенником», даже неоязычником, но не православным христианином (постмодернизм не признает религии).  А если с оглядкой на Запад, почему  не назваться бы «зеленым Гринписом»:

Море и небо  конечно, это гортань.
Мы ищем песни сначала на дне реки.
Потом начинается пастораль,
И можно всем подыхать с тоски.

Каково! А я тем временем продолжу свое обращение к Евгению: «Смотри, не подохни там с горя-тоски. Топи ее. Гони в травах зеленую волну. Питайся и отстреливайся зеленым горошком. Орите на всю страну, что вы настоящие юные натуралисты, и не один Круглов ботаник, и пусть запустит кто-нибудь из Петербурга в вас бот анин. Возглавь муравьиное грунтовое движение с лозунгом «Верните Круглову кузнечика!»  И прекращай пинать со злости стебли и коренья трав. Не смей пенять на новые условия обитания. Ведь модернизм и предлагает создание некой иллюзорной, может быть, даже сорной реальности. Чаше используй свой интеллектуальный ресурс-запас. Сам знаешь, что в потере смыслов обнаруживаются другие смыслы, смелые и интересные продолжении. Если постмодернизм конфликтует с Богом, здесь в новой реальности можешь создать свою новую религию – травную! Оставаясь другом травы, не стань зависимым дружком и заложником нарко-травки. Только не кури ее. Не улетай преждевременно. Небо еще не готово тебя предъявить.

Не исполняй так часто песенку: «В траве сидел кузнечик совсем, как огуречик!». Вообще-то пой, но когда пьешь, то закусывай хоть огурчиком, хоть любыми козявами-кузявами. Да загребай саранчу сразу ладонью в рот. Ведь если в схватке реалисты и модернисты победишь ты, то модернисты в СП станут размножаться, словно саранча. Зеленая овечка Долли расстарается, клонов будет  словно клоунов или как зеленых вежливых человечков в Крыму.

Спутник бога живет в густой траве.
Он проснется, забегает, закричит.
И зазвучит опять в моей голове
Музыка, которая огорчит.

Что же за музыка может огорчить нашего постмодерниста Е. Попова? Не русская ли, деревенская, балалаечно-традиционная? Но кривиться, капризничать при узнаваемом и общепризнанном звучании в русском поле и на русской литературной ниве – это выставляет скуксившегося либерального эстета в неубедительном, а чаще всего в карикатурном виде. Вот и автор статьи о поповских литературных «сверхуспехах» Л. Воробьева, увлекшись пространным расписыванием достоинств постмодернизма во всех его проявлениях, словно это чудодейственный американский сетевой продукт «Гербалайф», не заметила, как написала довольно-таки смешную, если не издевательскую картинку: «Пространство постмодернизма – это пространство… с произвольными связями, срезающими до корневища ценностно-смысловые иерархии, о чем говорит критикесса Ягодинцева в  предисловии к своей книге. Не знаю, как другие, а я сразу представил выползшую на четвереньках на нашу равнину некую литературную диверсантку с серпом или секатором в руке и срезающую корневые «ценности» так усердно, что у самой только ягодицы сверкают на все стороны общественно-полезного  пространства.

Много чего иронического можно написать по поводу пребывания писателя Попова в травах, которые то ли по пояс, то ли по колено. Забавно было вместе с ним понаблюдать и определить имеется ли душа у червячка. А как же, конечно имеется, даже у опарышей и червей-навозников, Ведь модернист на то и модернист, чтобы нивелировать и принизить человека, но возвысить нечто ползучее:

Завернувшись в кокон липкий,
Лапками зажавши уши,
Червячок уже не слышит,
Но и он имеет душу.

Так  почему бы не устроить Евгению массовый полет червиных душ в небо по примеру улета «воздушных змей»? Или подарил бы этот образ смекалистому И. Лазунину, он бы точно реализовал проект. Но я так и не дождался точного ответа от Евгения, имеет ли конкретно красный, то есть коммунистический червяк душу, чтобы посчитать, что КПСС не настолько ужасна, а довольно-таки привлекательна для рядового россиянина. Но разве дождешься таких гуманистических утверждений от петербургских высоколобых либеральных писателей.

И вот еще – по поводу червя. Модернизм, обезличивая человека, тем не менее, проводя свои ролевые игры, рядит человека в самые пестрые одежды, примеривает ему самые разные маски. Вот и  модернист Попов общаясь приватно в междутравье с червяком, перевоплощается в некого знакомого типа, и вскоре догадываешься – в Гамлета.  И происходит вопреки модернистским ограничениям выход на традицию, на классику, на Шекспира, только герой стихотворения держит в руке не череп Йорика, не метровую датскую змею, а всего лишь червячка. Несет при этом что-то невнятное, а лучше бы для усиления драматизма или даже трагизма повторил слова Гамлета о том, что мы себя откармливаем для червей. Ведь лучше не скажет ни один литературный экспериментатор.

Модернизм с его нарочитой жанровой анархией, со сбоями размеров и ритмов, безалаберной рифмовкой, а так же с неумением выписывать «второй этаж» четверостишия, что часто встречается у Попова – это от лукавого, это для  удобства неубедительных литераторов. Но при помощи всяких уловок и существенной теоретической поддержки либеральных критиков и литературных имиджмекеров из «Открытого общества» они поднимаются вверх по парадным лестницам популярности и успеха (даже с червями в руках)…

И все же, не до конца решив глобальный вопрос, имеется или нет душа у червя, спешу доложить читателю, что у самого Евгения Попова  душа безусловно наличествует, поэтому многие его стихотворения в противовес тому модернизму, о котором я тут долго и, наверное, безуспешно распространялся, человечны и по настоящему гуманны. Он модернист с сердцем, и как многопоживший литератор знает, что отличными могут быть только те стихи, которые проходят не левее сердца. Евгений, имея богатый писательский и редакторский опыт, хорошо разбирается в психологии людей и лучше многих понимает на каких струнах души можно и нужно сыграть.  Он во всех тонкостях изучил вопрос, что, в какой обертке и когда надо «подсунуть» читателю (за предыдущие книги не ручаюсь, но в  «Дереве» очень заметна его «работа» для читателя и на читателя).

Я полагаю, что Евгений по жизни чисто реалист, поэтому творя в некой модернистской изоляции, постоянно перекликается с живыми людьми, переживает, а эхо от действительных событий громко отзывается в его якобы  иллюзорных  произведениях. Поэт Попов в своей поэтической деятельности постоянно держится ближе к условной границе между реальным и ирреальным.  И надо сказать, что все его сильные строки и сильные поэтические места, а их в книге немалое количество, обнаруживаются как раз на участках, на дежурных пропускных пунктах выхода  из модерна в реальность. Повторяю, он просто хорошо знает, что и где может резонансно сработать на успех одного стихотворения или на общий успех книги:

Вдруг затихнешь заснеженным полем,
Заколдованной Русской равниной…

Вот написал «Русской равниной» и русский деревенский поэт Владимир Меньшиков замлел. Да что говорить, такой высокий лирический образ срабатывает «на ура» в любой поэтической направленности и конструкции, хотя стопроцентно взят из реализма. Евгений понимает, что в СП все же собраны не «пещерные люди» и старается не вбрасывать в тексты что попало, что вызовет сразу же отторжение. Он явно дружит с действительностью и держится постоянно за нее, как малыш за юбку матери, что означает – ни шага без мамы, иначе грохнешься, расквасишь нос. Не далеко на самом деле он  ушел от народа, от народной литературы да и от пресловутой масскультуры. Никуда не убрел и от Бога. Он же Попов.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).