Версия прочтения

Книга стихов Бориса Краснова «Летоисчисление» состоит из стихов, написанных в разное время, за период более 20 лет. Стихи разделены на три цикла. Такое построение не случайно, оно имеет свой смысл. Получается триптих. Или трехчастная симфония. Недаром стихи Бориса Краснова отличает большая музыкальность. В целом колорит книги довольно-таки сумрачен, преобладает меланхолическое настроение. Возникает аналогия с книгой Баратынского «Сумерки». Подведение итогов своей жизни. У Баратынского: «…к мечтам, страстям, трудам мирским… скопленные презренья…». У Бориса Краснова свой, не менее горький опыт:

Пустота – это страшное слово.
Пустота – это то, что итожишь…
Это то, для чего ты не нужен.
Это то, что не нужно тебе.

Так и скомпонованы стихи в книге, чтобы наиболее отчетливо прозвучала эта тема жизненного итога. Первое стихотворение задает тональность всей книги. В нем символично сконцентрирован трагизм, который будет развертываться в последующих стихах. Не случайно в нем встречается тютчевская строка: «В небе тают облака». У Тютчева:

Чудный день! Пройдут века –
Так же будут, в вечном строе,
Течь и искриться река
И поля дышать на зное.

У Бориса Краснова:

Нет ни плуга, ни коня,
Нет ни Бога, ни меня.
Лишь паук висит на нитке
Среди тающего дня.

Удастся ли автору найти в таком пейзаже спасение от мучающих его ненужных, мертвых слов и разочарований? Для этого ему надо вернуться к земле, к природе, от которой он оторван.

Скорей, скорей на божий свет,
Что перемешан с божьей тьмою!
Там, в бухгалтерии примет
Найди письмо берестяное…

В лесу, где воздух тленья чист,
Где корень семени не помнит,
Тебя пронзит летящий лист
И словом грудь твою наполнит.

Мир людей слишком душен и тесен!

Если станет мне пусто и дико,
Я спиною в траву упаду…

Сомнительное спасение. Взор автора всматривается в микромир насекомых и видит там картину не более утешительную, чем в мире человеческом: все жрут друг друга. Паук муху, а паука грызет личинка другой мухи. Так что и тут все та же тоска и тщета существования.

Ну что ж – пора сливать чернила,
В ломбард сдавать карандаши…
На горизонте – ни души.

И ничего, кроме отчаянного одиночества не остается, ни в этой зиме, ни в другой. Зима кажется вечной.

И ты бредешь по белым плитам
И тянешь черные следы.

А идти и некуда. Край жизни. Последняя остановка. Дальше поезда не идут.

У жизни на краю
Стоишь, обезголосев,
А снег любовь твою
Заносит и заносит.

В этом стихотворении, написанном совсем недавно, в 2018 году, звучит какое-то запредельное отчаяние.

Ноты пессимизма и безнадежности достигают наивысшего накала в центральном цикле «Другая зима». Если даже покинуть этот, погрязший во зле и лжи, мир, картина для воспарившей души останется безотрадной.

И глядя вниз из горней точки,
Ты ужаснешься и поймешь –
Как страшно жить без оболочки,
Без слов, что прикрывали ложь.

Автор видит и себя и мир без прикрас, и в этом прямом, честном взгляде беспощаден и к себе, и к миру. Голый человек на голой земле. Все мы странники в этом мире. Так где же твой дом, путник и странник? В каких временах, в каких племенах? Если здесь правда с ложью и добро со злом так перепутаны, что их уже перестали различать. Тупики, тупики. «Правды праведный тупик» – с горьким сарказмом замечает автор. Вернулся он в родной дом, и кто ж его там встретил?

Ну, вот я и дома.
Я – дома!
Сомкнулась времен полынья.
И смерть из дверного проема
Печально глядит на меня.

Итог исторической жизни человечества, да и всей жизни на Земле ничуть не отрадней, чем итог своей личной, глубоко сокрушенной жизни. В последнем цикле этой книги Бориса Краснова предлагается «альтернативная история» мира, вечные обманы бытия. История переписывается и переписывается по-своему каждым новым поколением. История – палимпсест. Стираем старый текст начисто, на его месте пишем новый. По Джорджу Оруэллу.

И пусть твердят зубрилы дошлые
Про Разум, про Авторитет –
Лишь потому, что лживо Прошлое,
И в Настоящем – правды нет.

В каждой формуле спит красота, обагренная ложью.

Вот, оказывается, в каком чудесном мире нам предложено жить-быть. Уже не смешно. Здесь даже черная кошка, перебежавшая нам дорогу, тут же издыхает.

И какой же у нас итог, дотошный палеонтолог?

Что ты хочешь прочесть на рифленой кости,
На узорчатой створке морской?..
Ни концов, ни начал в этой мгле не найти –
Бог не хочет делиться с тобой…

Итог горький. Тщета любви, тщета добра и труда. Тщета познания. Мрачнейший пессимизм и агностицизм.

Но прочитаем внимательно последнее стихотворение. Оно, как мы надеемся, скажет нам о подлинном смысле всей книги.

Внутри отдельно взятой немоты,
Лишенной избирательного права,
Слова роились жуткой густоты
И неопределимого состава.

Они вспухали, словно желваки,
Выпячивая звуки ударений,
Желая стать энергией строки,
Чтоб побежать по руслам повторений.

Они сплетались в схватке корневой,
Безжалостно друг друга убивая,
И человек метался, как больной,
Ни мира, ни себя не понимая.

В нем напрягались мышцы и хрящи,
И ужас тек в распахнутые веки.
И древние гигантские хвощи
Уже свои к нему тянули ветки.

Так вот к какому всеобщему смыслу привело подведение итогов своей личной, отдельной жизни. Как бы ни был ужасен и чудовищен мир, и как бы ни было мучительно и страшно слову рождаться в таком мире, и жить в нем, – ему предназначено в нем родиться и стать в нем энергий строки, энергией стиха. И ветка древнего хвоща тянется к слову человеческому, желая быть названной.

И это уже не пессимизм. Это катарсис, разрешение скорбей, которое дарует болящему духу поэзия. Это поэтические образы, явленные в лучших стихах Бориса Краснова:

Свет стоит за высокими шторами,
Словно в длинном стакане – вода.

Вячеслав Овсянников