Превратности и превращения

(О некоторых этапных произведениях петербургского прозаика В. Овсянникова)

Вячеслав Овсянников слишком сложный писатель, неординарная и многогранная литературная личность, чтобы о  нем можно было говорить просто. Но поскольку я уже подписался на то, что поведаю о его творчестве, и, как говорилось раньше, аванс от издательства израсходован, отступать некуда, – просто иду на приступ, на взятие цели. Увы,  в данном случае, почти сразу после прочтения ряда рассказов, открывается и второе значение слова «приступ» – обострение или острая фаза болезни. Да, при знакомстве с прозой Вячеслава может создаться навязчивое предположение, что автор занимается сочинительством в болезненном состоянии, будучи не совсем в адеквате. Прочтите и оцените, к примеру, такой отрывок: «Поднимешься в пустой город. Будут речи, но они не верны. Внезапно придет человек в алых штанах. Меняются города, но не меняют колодец. Просвечивают рыбы… Матушка, за что они мучают меня, льют мне на голову холодную воду? Спаси своего бедного сына!.. Купил батон, горячий, только что испеченный – из рук девушки. Вечер. Мне 49».

После чтения может ведь запросто возникнуть вопрос, а в здравом ли состоянии ума слагался такой отрывок и десятки ему подобных? А вот и следующий, не лишенный логики вопрос: «Если Вячеслав сочиняет в критическом состоянии, то как и с какой степенью достоверности и ответственности трактовать его произведения?». В голову к писателю не залезть, а если залезешь, то и свои мозги можно повредить основательно. Таким образом, формулируется и первый вывод: читать Овсянникова можно, но осторожно. Однако неосторожность, неуважение  к здравому смыслу, пренебрежение к своему состоянию проявляет в первую очередь сам автор, когда делает весьма беспечное заявление, что его кумирами с малых лет являются гениальные писатели с признаками сумасшествия, какими были Гоголь, Достоевский, Платонов и др.

Нет, к доныне здравствующему (дай, бог, ему еще многих лет жизни) Вячеславу Овсянникову мы отнесемся не так прямолинейно и буквально, а лояльно,  его рассказы и повести не станем называть «записками сумасшедшего», а подберем более умеренные определения и эпитеты. Ограничимся примерно такими характеристиками: «чертовщина какая-то» или «написано с сумасшедшинкой», хотя в мозговых запасниках будем держать более строгие определения, но ни в коем случае не ярлыки или провокационные реплики. Да и вообще у Вячеслава все нормально с чувством реальности, он сам задает траектории своим невероятным улетам, краски сгущает в меру, придерживается принципа  «писать не левее сердца», к читателям при всей своей тяге к чернушности и гоголевским «штучкам-дрючкам» относится бережно и ждет от них – книгочеев – доброго отношения к себе и заинтересованности…

Вячеслав проживает с первого взгляда типичную и понятную его сверстникам жизнь, закончил «Макаровку», ходил по морям-по волнам, потом как офицер служил в ленинградском милицейском охранном полку. Попутно, в не очень-то совместимых с творчеством условиях писал стихи. Однажды по совету своего литературного наставника Сосноры из поэзии,  как по скользкому морскому трапу, перешел в более серьезную жанровую категорию, где  сразу попытались прилепить пожизненную и не очень-то этичную этикетку для его произведений – «проза поэта»…

Совершенно верно, из поэзии он никуда не ушел и продолжает носить, причем совершенно не заносчиво, звание Настоящего поэта. О том, что у Вячеслава прекрасный поэтический вкус и настоящее  писательское чутье говорит такое предположение, что он целенаправленно сгруппировал смысловой материал и сюжет повести «Загинайло» вокруг всего-навсего одного четверостишия, но какого,  песенно-известного, всеохватного-народного:

Не шуми ты, мати, зеленая дубравушка,
Не мешай мне, добру молодцу, думу думати…

Поскольку эти знаменитые напевные слова использованы в чисто петербуржской повести «Загинайло», появляясь далеко не в начале повествования в качестве своеобразного эпиграфа или леймотива, то надо полагать, что автор предлагает «не шуметь» не какой-то абстрактной дубравушке, а всему малозеленому, многолюдному летнему и удушливому Ленинграду-Петербургу. Но разве город с его неугомонным автопотоком умолкнет, чтобы дать спокойно и несуетливо подумать о своих судьбах добрым молодцам из беспокойной милиции-полиции?  Милиционеры, которые вообще-то должны биться за спокойную жизнь, сами горазды поорать, скабрезно пошутить, посотрясать воздух, о чем и повествует автор повести «Загинайло», описывая ментовские построения, политзанятия или непосредственно столкновения с преступниками.  Только что прозаик не употребляет ненормативную лексику. В этом резонансном произведении  слышится многосмысловая перекличка питерских ментов с гоголевскими казаками из «Тараса Бульбы». Но если у казаков – вольница, то у милиционеров – больше подневолица с элементами произвола и беспредела как на службе, так и в быту, например,  хулиганское поведение в своем же пьяном-перепьяном ведомственном общежитии.

Ментовская действительность – это и слезная грусть, это мат и безграничный зажигательный юмор, в показе которого Овсянников превзошел, возможно, самого Гоголя. Повесть, особенно ее начало,  читаешь с безудержным смехом, замечая, как шутки искрятся по всей поверхности страницы, и как по всему листу вприпрыжку бежит  дьявольский огонек. И всё – страница «сгорела». Понятно, что такая метафора напрямую связана со знаменитым высказыванием «Рукописи не горят». Нет, они горят,  как еще полыхают (конечно, образно), когда по ним пробегает огонь подлинного искусства, а вот если во время написания    произведения такое мефистофельское пламя не занимается, тогда автор эти рукописи сам сжигает, как в случае с Гоголем, когда он испепелил вторую книгу «Мертвых душ». Такие же чувства авторских радости и разочарования овладевают и нашим неравнодушным,  огненным Овсянниковым, в чем он неоднократно признавался.

О шебутных и крикливых милиционерах  Вячеслав в книге говорит следующее: «На каждое слово у них – сто. Ораторы! Робеспьеры!». Думается, что в определение «Робеспьеры» в данном случае автор вложил нечто большее, чем улавливаешь при первом прочтении.

Да, Овсянников умеет показать людские массы, народ, выходцев из русской глубинки, но не пишет большие эпохальные романы, ссылаясь на то, что не любит растянутые сюжеты, публицистичность, описательщину. Тогда почему бы ему не любить «водянистость», если у  него морская профессия, если он-товарищ моря?

Нет, морской темой не пренебрегает, а она у него органично втекает или впадает в программную  повесть «Загинайло», где речь вроде бы полностью идет о сухопутных ментах. Образ моря, и Балтийского, и Баренцева, буквально вливается или штормяще врывается в содержание продолжительного произведения, в котором автор нам рассказывает о действиях Романа Загинайло, ушедшего в отставку с кораблей и появившегося внезапно в рядах питерских мвдэшников-охранников, чтобы отомстить за своего брата Петра, погибшего при защите социалистической собственности. По приезду в Ленинград-Петербург Роман сразу же встречает своего давнего сослуживца, авторитетного водолаза Абдураимова. Водолаз – это спасатель, и как ни странно звучит, он, образно говоря,  спасает повесть. Она ведь про землю, про наземных ментов, а про них Овсянников написал много талантливых смешных и трагичных рассказов, образовавших обширный цикл «Человекопад». То есть без водной темы и соответствующих атрибутики и горизонтов (начиная от эпизода с аквариумом, в котором выносили дохлых рыбок до шири Финского залива) повесть «Загинайло» оказалась бы повторением пройденного.

Но Овсянников не захотел идти по проторенным тропкам, по раннее увиденным следам, если даже они свои или оставлены на воде. Тема «моря» явно освежила тему «суши». Но и дала возможность критикам за что-то в ней зацепиться (а еще говорят, что вода усиливает проскальзывание), вот они, в том числе и я, продолжили писать о погружениях и всплытиях, про поверхность и дно. В принципе о них поговорить стоило непременно, ведь по ходу погружения Романа Загинайло в питерскую действительность «всплывают» факты преступлений, призраки и реальные фигуры убийц, так же  – у великолепного Овсянникова подача идет на контрасте, на полюсах – зафонтанировал «искрометный юмор», всплыла масса точных и живых, а не мертвых, как рыбки в аквариуме, зрительных образов («Машинистка-сержант, могучего телосложения, громоздясь на высоком табурете, как орлица на скале, закрыв веки, автоматически, вслепую стучала по лязгающим клавишам», «Майор поставил аквариум на свой широкий, как пристань, двухтумбовый стол»).  Там же – со дна ментовских стандартных стаканов, наполненных водкой, всплывает  и производится, как из орудья подводный лодки, тост «За Россию! За русский народ!».

Теперь о погружениях. Умно и уместно  критик Александр Медведев отметил, что Загинайло Петр – камень, но брат Роман не Петр-2, и вышла бы банальная, повторная и холостая отрыжка, если бы он, повторяя судьбу старшего брата, ушел, канул на дно… Поэтому хочется надеяться, ведь финал повести остается открытым, что Роман выжил, да и хибарка на водолазном плотике должна, наверное, выполнить спасательную, а не погибельную функцию. К тому же эта хижинка дяди Раши-Рашида, поскольку не является земной и как-то неправдоподобно далеко, чуть ли не на милю удалена от берега, дает не очень большой шанс, но повод говорить о ней как о ночной космической станции, а ментов Загинайло  и Скребова, снаряженных в скафандры с тянущимися за ними шлангами, считать условно космонавтами… Просто на все эти действия, очень похожие на фантастические, надо посмотреть глазами самого Овсянникова (не забывая и про оккультный третий глаз). Полагаю, что точка или угол зрения на возможность перевода водной станции в разряд космических у Вячеслава совпадает с моей, так как автор, конечно же, работал не только на Глубину, но и на Высоту своих провиденческих  замыслов.

Вообще-то при чтении этой книги про ментов я не чувствовал себя зажатым, «зарешеченным», «аквариумным», а ощущал свободу единомыслия, соавторства и поэтому позволял себе много придумок-вольностей. Например, прочтя на первой странице повести эпизод с аквариумом, в котором находились дохлые рыбки, я подумал, что поблизости даже с такими рыбками должна находиться кошка, и я принялся  ее искать в тексте, но не обнаружил. Кошки и женщины, как уверяют некоторые знатоки, идентичны, поэтому далее я стал искать в книге женщину (шерше ля фам), а обнаружил полковничье-командирскую дочку – проститутку Фря!.. Все зря?! Получилось, что обнаружил в произведении только дно и низость жизни. Вот и захотелось Высоты, вот я иллюзорно и превратил водную станцию в космическую…

Но настоящую Высоту, однозначно Космическую, которую можно назвать не только надводной, но и надземной, я обнаружил не в повести Вячеслава Овсянникова, а в его миниатюре «Волна»! (Рекомендую прочитать в «Русском журнале»№ 11 за 2018 год). Рассмотрим отрывок:

«Жду. Каждые 50 лет после арктического шторма рождается сверхмощная волна высотой 50 футов и эта титаническая 50-футовая громада докатывается до Австралии. И мастер бега по волнам ее там ловит, чтобы оседлать и лететь. Это сёрфинг. На летучей досочке нестись в мировом просторе. Волна рождается в сердце Вселенной.

Услышь ее приближение, лови момент и лети, сросшись с ней, на ее вершине. Сейчас ты бог бега! Бог полета! Меня поймет только тот, кто видел хоть раз этот десятиэтажный водяной небоскреб, замерший перед крушением. Туманно-синяя, мерцающая громада, где из окон всех этажей глядят жуткие морды морских чудовищ, обитателей древнего, доисторического океана. Я слышу за месяц, как она рождается в реве шторма у ледовых берегов Гренландии и идет сюда через три океана, грандиозная, покачивая бедрами, идет ко мне на свидание, единственная в моей жизни, услышав в моем зове родной голос. Весь этот месяц я сам не свой, дела не дела, сон не сон, все из рук валится, томлюсь в смраде города, в лямке семьи, работ-хлопот, тошно от двуногих сборищ, личин, слов. Бегу на пустынный морской берег, жду, всматриваясь в горизонт. Вот она уже там, растет, растет, ближе, ближе… «Не упусти свой шанс, парень!» – говорю я себе. Я могу жить только так. Засыпаю и тут же просыпаюсь. Волна туманно стоит за моим окном и смотрит на меня, лежащего навзничь на кровати. Вот она уже у моего изголовья и смотрит мне в лицо, сверху вниз. Этот высокомерный, полный презрения и дразнящего вызова титанический взгляд. Я не отвожу глаз, я выдерживаю поединок. Опять погружаюсь в сон… Крутятся вихри пузырей, качается опрокинутая кверху килем шлюпка… «Я плачу, я стражду» поет Шаляпин, ретро-голос, граммзапись, старая, старая, как древние боги Земли. Крутится где-то за стеной пластинка-планета на заезженном граммофоне. «Уймитесь, волнения страсти»…

Этот отрывок является лишь пятой частью миниатюры. При дальнейшем чтении мы, увидевшие окошечки нависшего небоскреба-волны, в которых появляются головы древнейших чудовищ,  встретимся  и с довольно хаотичным, но все же выстроенным  рядом исторических личностей и деятелей: Гераклит, Офелия, Ярослав и Святополк, Ленин… Не думаю, чтобы Вячеслав стал возражать, если бы я включил в такой ряд  Велеса, и Гоголя, кого-то другого… Беря во внимании, что по ходу исследования волны называются самые разные материки, страны и города, то можно заявлять, что такая Волна олицетворяет  всю мировую историю во всей ее полноте.  А как блестяще написана миниатюра! Здесь в полном масштабе, как на портрете во всю высоту и ширину, раскрывается бесподобный талант Овсянникова.

Но Овсянникову мало быть бесподобным, он бьется за гениальность и ведь достигает ее – в соседней миниатюре «Керосин». Прочтем ее окончание: «Ставлю свою емкость на доску-подставку, продавщица втыкает в горлышко воронку и, черпая латунным черпаком, наполняет банку. Шесть раз, шесть черпаков. И еще половинку. Я (мальчонка) протягиваю плату, рубль с чем-то, без сдачи. Иду домой по зимней дороге, тащу тяжелую банку, перекладывая из руки в руку. Банка трется о штанину, больно бьет ребром по ноге, керосин поплевывает из-под неплотно закрытой крышки мне на штанину. Я весь перегнулся на один бок. Тащить еще далеко, чуть не километр да еще в горку. Мать дома ждет топливо, без него обед не сварить. На керосинке готовим. Рука у меня замерзла, варежка рваная, не спасает от мороза, еле терплю, хоть плачь. Половину пути прошел. Ой, как много еще осталось!». А теперь представьте, что какая-то слепая, случайная искра попадает сельскому парнишке (совсем не обязательно, что Славе) на облитую керосином штанину или прямо в банку! Ребенок воспламеняется, он, охваченный огнем, пробегает еще несколько метров, причем возникает впечатление, что это движется огневая высоченная волна…

Так устроен мир, вслед за водной волной идет огневая волна или наоборот. За смертью поспешает счастье, его нагоняет смертный вал, который захлестывает, подавляет предыдущий, ведь смерти неисчислимо больше на этой бренной земле. Иногда волны  спешат друг дружке навстречу, сталкиваются… Мир, бытие – борьба стихий, а мы – заложники этих могущественных тайных сил. Нас всех безжалостно швыряет от Высокого к Низкому и обратно, от Низкого к Высокому… И не убаюкивает. Вот собственно об этом и написаны те произведения Вячеслава Овсянникова, с содержанием которых я вас теперь познакомил.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).