День последних язычников

Рецензия на книгу Владимира Меньшикова «Жизнь моя печальная, шальная…»

Повесть Владимира Меньшикова «Языческая столица (Старая Ладога)» начинается сразу с высоко взятой разящей ноты. Из черных подземных ангаров вылетают реактивные черти-истребители и, взмыв за облака, совершают скорбный ритуал: кладут венки выхлопных дымов на могилу-небо, хоронят небеса, погребают высоту. Образ достойный кисти запредельно мрачного, пилотирующего сюрреалиста. Однако уже во втором абзаце выясняется, что разговор резко снижен до земного уровня и идет о скромно малом предприятии «Изолятор», прозванный местными жителями – «Шизолятор». Разговор этот, хотя и затрудненный изощренной игрой богатого созвучьями великого русского языка, достаточно энергичен и упорен, чтобы пробиться сквозь все плетения слов, густую образность и узорочья метафор к большому мировоззренческому смыслу. По пути к этому архисмыслу читатель то и дело натыкается на изысканные образные находки. Например такая фраза: «Сентябрь стоял, словно обелиск, крашеный золотой краской».

Пружина сюжета, скрытая в орнаментальной манере письма, искусно закручена. Герой повести, петербургский поэт, то есть сам Владимир Меньшиков приезжает на выходные в родной Волхов навестить жену и сына. Но, оказывается, не это главная цель его приезда. Прибывший на родину поэт посещает своего давнего знакомца, известного в Волхове предпринимателя. Предприниматель на грани разорения. Но не унывает, язычник по духу, любитель рокмузыки и поэзии. А посетивший его питерский поэт Меньшиков и сам вдохновитель и проповедник языческих идей. И завязывается между ними провиденциальный, мессианский диалог на индустриальном фоне полупотухшей Волховской ГЭС. Затеяли они не больше, не меньше как провозгласить Старую Ладогу столицей России и всего мира и водрузить над ней стяг со знаком Змеи. Коричневую змею на алом полотнище. Вернуть народу древнюю веру и древнюю мощь. Объявить начало эры Разума. Вернуться к изначально национальному, природному уму, к Сварогу, Перуну и Велесу. А христианство отменяется, да и все прочие религии и идеологии. На то она и Старая Ладога – древняя столица Руси, чье 1250 – летие широкоохватно отмечалось в 2003 году.

Сговорились эти двое, еще прихватили с собой пару волховских газетчиков и отправились все вместе на предпринимательском джипе в Старую Ладогу исполнять свою великую миссию. По дороге строят планы: найти могилу Вещего Олега. По новгородской летописи могила Вещего Олега находится в Старой Ладоге. А по киевской версии – в Киеве на горе Щекавице. Найдут курган-могильник, поставят на нем памятник стометрового бурого Медведя из алюминия, изготовленного на Волховском алюминиевом заводе. Проезжая волховские поля, видят ужасающее запустение. Звучит горький авторский монолог: «Поговорили уже о религиях и нац-бряц-делах. Только вот о русской деревне, о заросших и брошенных крестьянских полях… – ни словечка… По всей необъятной шири – только сорняки, словно трубки, через которые высасывают из печальных глаз, мозгов и сердец наших последнюю уверенность и надежду…».

По пути происходят разные приключения, рождаются печальные размышления по поводу увиденного, о нашей русской жизни. Переезжают Волхов. И опять невеселый, мучительно исповедальный авторский монолог: «Я – заложник солнца и земли-светила, я – заложник электрического города Волхова. Я сюда постоянно возвращаюсь сердцем и электричкой… Все мы – заложники системы. И я уже не знаю, какой долг придется исполнять моему сыну – национальный или оккупационный…».

«Старая Ладога с ее семихолмьем, подъемами и впадинами находилась уже рядом. Оранжево отсвечивали купола…».

И снова слышим горькие раздумья автора о русской земле и русской жизни. О Вещем Олеге. Неспроста змея ужалила князя – месть ему за неразумных хазаров. Земля-змея. Землю-змею не убивают, а смиряют молитвой. «Русскую землю замоленную – вот вам и намоленная земля – можно вести к любой идее… так и теперь Россию ведут на веревке в капиталистическое будущее. Затаскивают по намоленному, как по намыленному…».

Остановились новоявленные язычники в центре Старой Ладоги и устроили там грандиозный митинг. Оратор-предприниматель забрался в корзину подъемника и с высоты поднебесья громогласно провозгласил: «Я – посланник вечности, я – ваш вождь. Я объявляю Старую Ладогу языческой территорией и столицей мира. Я пришел вернуть вам Разумную, Начальную, Истинную и поэтому Правдивую веру».
А толпа кричит ему снизу: «Тащи сюда бочку зелья! Причастимся твоей правде!» Воскрешенная к новому бытию древняя вера принята и утверждена. Возрождение народного духа обеспечено. Ура! Языческая революция совершилось! По крайней мере, в воображении героев повести Владимира Меньшикова.

Герой-змеепоклонник возвращается в Петербург. Зима позади. Март. А день язычников еще длится. День этот – день Зверя. Мы на площади Стачек в другой повести Владимира Меньшикова «Буденовка (на всю голову)». И сам он здесь. Ему грезится революционный героизм краснозвездных кавалерийских атак. Он видит в этом героизме все ту же языческую силу, живущую в русском духе. Вот бы вернуть сюда, сейчас, тех славных красных конников в буденовских шлемах, порубать шашками проклятый новорусский реставрированный капитализм. Только где их теперь взять, конников этих. Давно в земле косточки сгнили. Есть подружка, уличная наездница. Нищенствует. Кормится тем, что ее коню Орлу подадут. Одеть бы ее в буденовку, да еще трех-четырех таких же амазонок, дать сабельку в девичью руку и пустить в лихую атаку. «Задумался: «Так что же я теперь хочу? Надо провести несанкционированное выступление-спектакль. Пусть выедут на конях на площадь Галька и ее подружки в серых шинелях в краснозвездных буденовках, и с бутафорскими саблями в руках совершат кавалерийскую атаку на капитал (атомного века)! Что серебристым саблям ржаветь по музеям, а коням простаивать?.. Всем на коней! И не в русские просторы, а на петербургские проспекты-коридоры. Не в поле, а на площадь русской боли…».

Что-то в этом боевом-болевом призыве перекликается с «Чевенгуром» Андрея Платонова, со стихийным революционным воителем Коненковым, борцом за мировую справедливость, с его богатырским конем «Пролетарская сила». Только у Владимира Меньшикова олицетворением этой, уже утраченной, ставшей мифом революционной силы становится уличная девка-наездница, продающая себя за триста рублей. Однако поэт-язычник, мечтающий о возрождении природной звериной мощи русского народа, упорствует в своей затее. «Меня самого прямо-таки зазомбировало, зашкалило на Русской победе. А чтобы ее убедительно, а не призрачно одержать, требовалось многое: укрепить кровь, усилить энергетику, собрать неустрашимых воинов-победителей по типу буденовцев, не боящихся идти в битву. По сути русскому народу на полном серьезе предлагалось (и мною же) стать Зверями. Он у меня другой, прежде всего Русский».

Владимир Меньшиков уже искал этого Зверя в Старой Ладоге, уже пытался привести там к власти Русского Зверя и установить языческую разумную власть. Уже предлагал идею возведения на берегу седого Волхова стометровой статуи Медведя из алюминия, выпущенного на Волховском алюминиевом заводе. Меньшиков называет его Зверем патриотичности. Старая Ладога, северная столица древней Руси, считай, завоевана. Настал черед второй северной столицы. «А теперь мне на улицы Петербурга захотелось выпустить зверя революции».

В фантасмагорических образах города на Неве, своей чудовищной уродливостью и зловещей утрировкой напоминающих холсты Павла Филонова, угадывается страшная суть современных событий. Есть перекличка и с «Петербургом» Андрея Белого.

Но день язычников заканчивается ничем. Дело революции потерпело карикатурный крах: не хватило денег заплатить уличным амазонкам. А бесплатно идти в абсурдную конную атаку они не согласны. «День иссяк, а вечер полнился белым, мягким и влажным. Уличные и дворовые фонари своим неярким серебристо-розовым свечением мягко контролировали снегопадение. Петербург от этого не становился ни светлее, ни темнее, ни веселей, ни горше. Город и небо, земля и космос – это так глубоко и высоко, это так глобально и провально».

Да, день язычников иссяк, свет его мессианских надежд погас. И с новой революцией ничего путного не получилось. К чему же этот фейерверк фарса, каламбуров и изощренной образности? Ясно одно: больная тема. Больная и неотвязная. И автору на страницах своих повестей еще долго с ней биться. Да помогут ему сила его таланта и его любимые тотемы: змея и медведь!

Вячеслав Овсянников