Свет и тьма, бездна и вечность в поэзии Екатерины Полянской

О, я хочу безумно жить: / Всё сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить, / Несбывшееся – воплотить!

Александр Блок

Набирая невероятные темпы, стремительно ускоряется эпоха, мчится вперед, никого не удивляя техническим прогрессом, а лишь вызывая вполне понятное сожаление о невозможности спокойного осмысления бытия. Впитывая материальные блага новой цивилизации, мы как-то незаметно утрачиваем лучшее, становимся нищими духом. И в литературе постепенно исчезают серьезные мастера, владеющие сюжетом, широким взглядом, мастера глубинного постижения действительности. Сегодня слишком много поэтов, но общеизвестно: можно писать стихи, а можно просто-напросто писать стихами. Современная литература перегружена мелкотемьем, сиюминутными отвлеченными настроениями, которые не могут длиться постоянно. Да, собственно, и не должны. Все же появляется надежда и уверенность, что наступает время для мудрого и честного Слова.

«Настоящее мастерство – мужественно», – царственно провозгласила когда-то Марина Цветаева. И была права. Ничего не изменилось и в наши дни, когда приобретает особенную актуальность степень правдивости художественных произведений, отражающих нравственное содержание личности самого писателя. Екатерина Полянская по глубине и силе своего дарования относится к тем художникам, что знают о жизни, если не все, то во всяком случае достаточно, причем не о ее внешней стороне, а о ее незримой,   внутренней. Человек и его духовный мир в поэзии Екатерины Полянской не упрощаются: она сохраняет вечные ценности, привнося собственное видение тех или иных тем, опираясь на крепкую литературную традицию, о которой писал известный критик и публицист Вадим Кожинов, обращая внимание на правду и вымысел в творчестве.

Так стихи Екатерины Полянской «Трое» поражают сразу: их можно представлять вместо биографии – это история не только ее судьбы, но и судеб друзей, история, вмещающая и горечь, и чье-то бесчестье, и осознание победы над собой, несмотря на жестокости мира: «Фотография стандартная: первый класс – / Ох уж мне, блин, эта «школьная скамья»… / «Неблагополучных трое нас – / Лёнька – Чипа, Игорёк да я…» Летело время и «потом все разбежались кто куда: / Им – в путягу, ибо славен всякий труд, / Я же безо всякого труда / Как-то быстро поступила в институт». А дальше, набирая обороты, жизнь текла по своим незапрограммированным законам, становясь гораздо сложнее наших представлений о ней, уже не принося полного морального удовлетворения, зато открывая нечто большее в понимании вещей и событий, которые так хорошо знал и чувствовал народный поэт Владимир Высоцкий и которому здесь в чем-то созвучна и Екатерина Полянская: «Лёнька сгинул где-то в дальней ИТК, / Игорька отрава со свету сжила. / Ну а я могла бы жить наверняка. / Я могла бы. Да вот только – не смогла. // Потому, что бесконечно длился час, / Но меж пальцев утекли десятки лет… / Потому, что только трое было нас: / Пьяница, ворюга и – поэт». Затем продолжает, удивляя столь необычным и предельно откровенным признанием: «Потому, что это – полная фигня: / Дескать, каждый сам судьбу свою лепил. / И теперь я знаю точно: за меня / Лёнька воровал, а Игорь – пил. // И всё чаще я гляжу, гляжу туда, / Где сквозь облака высокий свет / Говорит о том, что боль – не навсегда, / А сиротства вовсе не было и – нет».

Каждый писатель несет в себе тайну. Никто не знает, как рождается Слово. Это одна из самых непостижимых вселенских загадок. Безгранично поле мировой поэзии. И стихи «То, что я есть» – философское определение себя как личности, шекспировское определение наперекор всему, где звучат не просто слова, а слова-метафоры – весомые и значимые, в которых заключена необходимость земного существования, если ты хочешь решить что-то очень важное, а не идти бездумно вслед за толпой. Ты должен сделать усилие – прыгнуть на коня и удержаться:

То, что я есть, всем и всему назло
Строит в ночи мосты, а с утра – взрывает.
То, что я есть, заставляет врастать в седло
Именно когда из него выбивают.

То, что я есть, словно летучая мышь,
Криком своим пробивая в пространстве дыры,
Слепо летит и слушает эхо. Лишь
Эхо – свидетель существования мира.

То, что я есть, желая себя разбить,
Мечется нелепо и неосторожно.
То, что я есть – меня заставляет быть,
И тут изменить уже ничего невозможно.

Жизненное и творческое кредо Е. Полянская выразила в исторических стихах «Дымной тенью, тонкой болью / С явью сон непрочно сшит… / Привкус горечи и соли – / Одинокий воин в поле / За судьбой своей спешит». Таинственные строки навеяны древнерусскими литературными мотивами и напоминают о извечном выборе пути, который преодолевает воин света, воин правды и мужества. Неслучайно Александр Блок – любимый поэт Екатерины Полянской. Блоковские интонации органично вошло в ее поэзию, когда явственно слышны голоса ветра, бездны, когда становятся живыми символами пути и дороги, предначертанные свыше, немыслимые без свободы и российских просторов, ее бескрайних полей:

Конь потряхивает гривой,
Повод стиснут в кулаке,
Птица стонет сиротливо,
Беззащитно-торопливо
Бьётся жилка на виске.

Звонок светлый щит небесный,
Глух и тёмен путь земной –
Обречённый и безвестный…
Голос ветра, голос бездны,
Голос памяти иной.

Разве сегодня он не нужен всем нам – долгожданный воин-спаситель, разве не к нему взываем мы, надеясь на торжество справедливости?

Воин в поле одинокий,
По стерне примятый след…
Гаснут сумерки и сроки,
В омут времени глубокий
Льёт звезда полынный свет.

Постижение человека и мира, этих бездонных философских глубин – основное в ее творчестве. Екатерина Владимировна Полянская – автор поэтических сборников: «Бубенцы», «Жизни неотбелённая нить», «Геометрия свободы», «Сопротивление», «Воин в поле одинокий», «На горбатом мосту». Она является лауреатом престижного конкурса «Пушкинская лира» (Нью-Йорк, 2001), литературных премий имени А. Ахматовой, Н. Гумилёва, Б. Корнилова. Екатерина Полянская неоднократно представляла Россию на международных фестивалях поэзии «Варшавская осень». При таком резонансе, казалось бы, должны и чаще писать о ней, но публикаций весьма немного. Почему? Возможно, ответ кроется в творческой плоскости ее текстов, что порой где-то усложнены и не сразу доступны, требуя к себе более внимательного и пристального изучения. В стихах Е. Полянской нет афористичности, их не всегда процитируешь отдельными строками, поэтому анализировать ее творчество нужно вдумчиво, пытаясь приблизиться к четкой и точной логике авторского мышления, порой близкой в своем проявлении к «изящной математической мысли» писателя Владимира Набокова. Ведь все закономерно: не будем забывать, что Екатерина Владимировна по профессии врач, занималась наукой, в данный момент – аналитик в сфере медицины. Здесь нельзя не вспомнить и не провести аналогии с такими писателями, как Чехов, Вересаев, Булгаков, ведь они тоже были врачами, только назывались тогда – уездными докторами. Е. Полянская человек неординарный и волевой. Став безупречным специалистом в своей области, она состоялась и как поэт, уникально сочетая холодный и бесстрастный ум врача с трепетным и беззащитным сердцем художника, открыв его вселенским печалям и скорбям. А это гораздо больше. Остальная автобиография в ее текстах, являющихся основой для любого творца, ведь они у каждого свои. Но недаром когда-то вдохновенно произнес Борис Пастернак: «Талант – единственная новость, которая всегда нова». Когда обладаешь индивидуальной манерой и стилем, то не затеряешься в массе пишущих. Голос Екатерины Полянской трудно спутать с каким-либо другим. Она отличается избирательным и цепким взглядом, проникающим в суть и природу вещей, отличается оригинальностью мысли.

«Думайте, думайте, думайте. Не спешите нырнуть в толпу, не бойтесь одиночества. Вообще ничего не бойтесь. Ведь главное – за короткую земную жизнь успеть стать человеком и оставаться им до последнего вздоха, несмотря ни на что», – считает она и подтверждает сказанное строками: «Так хочется настроить эту жизнь. / Она же ускользает, не даётся. / Всё что-то в ней болит, мерцает, бьётся, / Мелькают лица, даты, этажи… // И всё вокруг меняется, спешит, / Смысл обретая в каждой переменной». И автор чувствует эти непроницаемые грани, когда реальность меняется, и ты словно открываешь для себя другое виденье, «где звук со светом неразрывно сшит, / И дирижёр, слепой и вдохновенный, // Из темноты прервавшись ледяной, / Парит над партитурой раскалённой, / И каждый миг гармонией иной / Взрывается оркестр ошеломлённый». А вот еще, правда, совсем по-русски, широко и с размахом, но предельно обнаженно и так больно: «В перестуке колёс всё быстрее и злей – / Никого не вини, ни о чём не жалей <… >  Так присвистни, потуже ремень затяни, / И судьбу, словно глупую птицу, спугни. / И под крики «Распни !», и под крики «Налей!» / Никого не вини, ни о чём не жалей».

Екатерина Полянская родилась в Ленинграде и, безусловно, впитала культуру этого неповторимого города, непохожего на остальные города, что нашло отражение и в ее поэзии, в которой улавливается движение и века золотого, пронизанного свободолюбием, и величественно-мистического, века серебряного. Поэтому она, как и многие творцы, не могла не написать о Петербурге, его незримое присутствие ощущается почти во всех стихах, создавая определенное минорное настроение, подвластное и его продувающим ветрам, и сквознякам старых переулков, и бесконечно длящимся дождям. Петербург – город Пушкина, Блока, Гумилёва, Ахматовой, город из камня, суровый и серый в туманно-мглистой дымке Невы, но все же такой разный в творчестве каждого из них. В поэзии Е. Полянской он предстает «сквозь ноябрьскую зябнущую наготу».

Печалью, загадочным блоковским мерцанием пронизаны строки стихов Е. Полянской. Ведь настоящие звезды как раз не блестят, а лишь таинственно мерцают, притягивая магической силой непознанного. Обостренное историческое восприятие текучести и непроницаемости времени во всей его протяженности прочитывается в произведении: «Петербургские ангелы… Им с каждым годом труднее / В наступающей мгле свой возлюбленный город беречь. / Всё пронзительней ветер, всё жестче и всё холоднее, / Всё печальнее очерк опущенных ангельских плеч». Благодаря истории, оживает минувшее, объединяются эпохи в былом, настоящем и будущем: «И лишь ночью, когда спящий город ушедшему внемлет / И дворцовые залы шагов императора ждут,/ Петербургские ангелы спускаются с неба на землю / И, сложив свои крылья, проходными дворами идут». Возвышенным академическим стилем написаны и «Воспоминания о Мариенбурге», погружающие в прошлое, что безвозвратно кануло в Лету, воспоминания, уводящие по лабиринтам памяти: «Мне уже никогда не вернуться туда, / Где в глубоких прудах остывает вода. / Словно времени тёмный и терпкий настой, / Горьковато-полынный, недвижно-густой…» Плотная пространственно-временная ткань стиха окутывает тебя, и ты уже не в силах вырваться, находясь в плену времени. «Время, как мяту, можно посеять, и оно прорастёт», – магически сказал сербский писатель Милорад Павич. И у Екатерины Полянской время не исчезает, оно осязаемо, и ты растворяешься в нем, становишься неотъемлемой частью вечного: «…И только лишь, / Задержавшись над лугом, дыханье моё / Всё колышет былинки сухой остриё, / Да ещё отраженья на глади пруда / Смотрят в синюю бездну чужих «никогда».

Петербуржец – это слово наполнено отдельным смыслом и значением. Для Е. Полянской, тайно осознающей свою особость, думаю, с ним связана и жизнь, и судьба, и творчество. «Когда Фонтанки вспухшая вода / В безмолвии пугающе-несытом, / Как будто часа ждущая беда / Шевелится под вздыбленным копытом, // Когда в обнимку пляшут свет и тьма, / На бронзовой уздечке удавиться / Тут можно. Или нет – сойти с ума / И дальше жить. Никто не удивиться» – образ летящих коней, олицетворяющий великий город, который неотделим от него, который всегда рядом с ним, образ, воплощенный в ее стихах. Кони Клодта, рвущиеся на Невский и Аничков мост, переброшенный через Фонтанку, – один из самых красивых мостов – символ города, изумляющий неповторимой архитектурной композицией. Их притягательная сила и величие волновали и поэта Александра Блока: «Лошадь влекли под уздцы на чугунный / Мост. Под копытом чернела вода. / Лошадь храпела, и воздух безлунный / Храп сохранял на мосту навсегда», – увековечил он знаменитые скульптуры в стихах «Статуя», ставшие живыми образами. Некую тайную жизнь, происходящую в памятниках, подозревал Пушкин, о чем красноречиво говорит его поэма «Медный всадник». Взаимодействие и борьба противоположностей – всеобщий классический закон диалектики и движения вселенной, о котором писал Иммануил Кант, стал философской идеей и в стихах Екатерины Полянской, она тонко мыслит взаимоисключениями, зная о притяжении и отталкивании. «И на мосту, средь скачущих теней, / Где все и вся равны и равно ложны, / не так уж сложно удержать коней, / И только напоить их – невозможно», – напишет она противоречивые строки.

Кони – неизменные образы в русской поэзии, олицетворяют и у Е. Полянской непостижимую стихию свободы, уносящую вечного всадника в степные дали. Две страсти живут в ее душе: поэзия и кони. Что для нее важнее? Сложно ответить однозначно, когда ей грезятся «десять жизней – в степи и в седле», когда хочется только одного: «Бросить повод, и руки раскинуть, / И лететь, и лететь в никуда – / Затеряться, без имени сгинуть, / Чтоб – ни эха, и чтоб – ни следа».

Мера всех наших потерь и приобретений – детство. Оно не было безоблачным в судьбе Екатерины. Когда ей исполнилось пять лет, умерла мать. Для девочки началась своя школа жизни, но все же о детстве она сохранила светлые воспоминания, находя в нем спасение, ведь именно оно подарило ей «рай, который вовеки – на конской спине». Уже тогда обреталась твердость духа, приходило понимание того, что за все в этой жизни приходится сражаться: «Жизнь давала взаймы, / Смерть с процентом брала, / Но не вышибли обе меня из седла», – спустя годы, прозвучат смелые строки. Не вышибли, оставив надежду, чтобы увидеть «иные земли», чтобы вопреки всему она смогла сказать: «Но останусь пред вечностью / всадником я».

Солнечное и праздничное настроение детства, переполняющее тебя счастьем и безотчетной радостью, которые человек испытывает только в ранние годы жизни, Е. Полянской удалось достоверно передать в стихах «Елагин остров». «На ботиночках шнуровка / Высока, остры коньки. / День – что яркая обновка, / И румяная торговка / Прославляет пирожки <…> Только лёд прозрачно-ломкий, / Только взмахи детских рук, / Ивы у прибрежной кромки, / Звон коньков, да сердца громкий, / Заполошно-частый стук». Напрашиваются сравнения с мастером сложных и оригинальных поэтических текстов Виктором Соснорой, выбивающимся из традиционной системы координат, его стихи «Студенческий каток» – настоящий «праздник Румянца!», похожая восхитительная «конькобежная горячка!».

Поэзии Екатерины Полянской, наследующей путь как русской, так и мировой литературы, характерны вневременность, смысловая многослойность, создающая художественные ассоциации, выразительные метафорические образы. «Счастье – плохая тема для писателей: оно слишком довольно собой… Оно не требует комментария», – не без оснований считал швейцарский поэт Роберт Вальзер. Нет безусловного, абсолютного счастья и в произведениях Е. Полянской, но есть убежденность в цельности человека, в его желании выстоять и побеждать, чтобы ни случилось. Повторяя неизменный цикл вселенной, сливаются философия природы и философия времени в стихах: «Оттого что зима совершается вовремя, мне / Как-то легче на сердце и даже немного теплее…» Наступает время мудрого понимания неизбежности происходящего, когда мнимый мир, мнимая оболочка вещей исчезают, и одна действительность сменяется другой, где время – вещественно: «Это время земное проходит волна за волной, / Кроме явного смысла исполнено смысла иного, / Повествуя о жизни иной и о смерти иной, / По-иному звучать заставляя обычное слово». Произведения автора лишены иллюзий, без которых жить тяжело, что дано не каждому, поэтому тексты требуют серьезного прочтения. Нужно проявить усилие, работу души, «помедлить над строкою», «не пролистнуть», «а задержаться, прочитать и перечесть», как советовал всем, кто интересуется подлинным словом, поэт Юрий Левитанский.

Печалью, извечным поиском правды, но отнюдь не счастьем, наполнены и стихи о России. Русская жизнь сама создает суровые сюжеты и вовсе не нужно что-то придумывать: «Ни дома отчего, ни даже кабака, / Где можно всё пропить и всё растратить…» – предельно точны характеристики Е. Полянской. И ты во власти «русской дорожной тоски», поглощающей тебя. Текст реалистичен, здесь отчетливо виден индивидуальный авторский стиль, где за словесной смысловой игрой осязаемо предстает горькая картина бытия. «Распутица, а я ещё в пути. / Распутица – и все пути рас-путны, / Раз – путь, два – путь…Куда бы ни идти – / Всё так же грязно и всё так же трудно» – из века в век не изменить судьбы России. А существует ли он вообще: этот ясный, неомраченный лишениями путь, о котором всегда мечтал русский народ?

Яркая насыщенная образность, упругий экспрессивный ритм, когда можно провести параллели с манерой письма Бориса Корнилова, прослеживаются и у Екатерины Полянской, отвечающей русской стихотворной традиции. Ее стихи поражают метафоричностью, пронзая одновременно и острой болью, и любовью:

Когда собаки потеряют след,
Поскуливая зло и виновато,
Я сквозь туман сырой и клочковатый
В ветвях увижу чуть заметный свет.

Я сплюну кровь, и посмотрю туда,
Где месяц опрокинул коромысло,
И волчья одинокая звезда
На паутинке каплею повисла.

И я прижмусь к шершавому стволу–
Ко всей своей неласковой отчизне,
И вдруг услышу славу и хвалу
Создателю – в дыханье каждой жизни.

И я заплачу, веря и любя,
На все вопросы получив ответы.
И улыбнусь. И выдохну – себя
Навстречу ослепительному свету.

Напряжена до предела строка, чувствуется жизненный разлад, но вдруг этот «ослепительный свет», вселяющий надежду, ведь любить родину можно любой, потому что она – единственная ценность, которая дана нам в наследство. Неустроенность, неуверенность в завтрашнем дне, даже безнадежность ощущается и в произведении «Удельная», где все так знакомо до слез, где все родное и другого уже не будет, да и нужно ли русской душе, неприкаянной и вечно чего-то ищущей, что-то другое? Для нее привычен этот обжитый и незамысловатый мир, «где базар и вокзал, неурядица и неуют, / Где угрюмо глядит на прохожих кудлатая стая, / Где, мотив переврав, голосами дурными поют, / И ты всё-таки слушаешь, слёзы дурные глотая».

Своеобразно Е. Полянская говорит и о стране, новой эпохе, в чем-то беспощадно, без красивых иллюзий и заблуждений, охватывая аналитическим взглядом и предыдущий исторический период: «Когда революция выжрет своих / Детей – романтичных убийц, поэтов, / Идеалистов, и память о них, / Что называется, канет в Лету… // Когда перебродит в уксус вино, /И нечего будет поджечь глаголом, / Придёт поколение next. И оно / Выберет пепси-колу». Зримо и убедительно представив образ наших современников, автор пытается связать поколения и пишет собственное «Наставление сыну», что отличается от подобных классических обращений, которыми грешили многие писатели. Автор умело избегает стереотипов, концентрируясь на первостепенном: «Не копи барахла. Ты немного удержишь в руке. / От погони, к тому же, вернее уйдёшь налегке. / И запомни ещё то, что я повторяла не раз: / Ни одна из вещей никогда не заплачет о нас…» Ей достаточно внутреннего благородства и житейской мудрости не придавать излишней значимости собственной личности, веря лишь в себя. «И ещё: если сможешь, стихом никогда не греши – / Всё в бумагу  уходит. /  Очнёшься, вокруг  –   ни души. / Лучше просто живи, не жалея ни сил, ни огня… / По родительским дням поминай, если вспомнишь, – меня», – искренне надеется она.

Не стремится Е. Полянская, как сегодня стало модным и вошло уже в привычку, и к открытому гражданскому протесту, нет в ее стихах явного вызова, они покоряют совершенно иным – непоколебимой силой духа. Настоящее женское мужество и воля проявляются в написании произведений о войне, той далекой войне, что может по-прежнему отзываться болью и незаживающей кровоточащей раной, как в «Рассказе очевидца», пронзающем своей неотступной памятью, для которой время словно остановилось. «И поезд санитарный из-под Луги, / Должно быть, оторвавшись от своих, / Попал в «котёл» <…> В надежде на кресты и на удачу / Они рванули вдруг на всём ходу. // Не проскочили. Почитай, в упор / Их расстреляли. И надсадно, страшно / Выл паровоз, и это вой протяжный / Мне слышится ночами до сих пор…» – такую трагическую историю мы узнаем из уст главного героя, пропахшего табачным дымом и запахом «дешёвого вина», историю, создающую незабываемые зрительные и слуховые впечатления. Страдание и иступленная мысль, мучающие и не дающие покоя всю жизнь, становятся свечой, от которой можно зажечь чужую свечу, если в душах есть огонь. И летит сквозь эпохи, «на каждом стыке болью грохоча», летит без остановок вечный поезд – неумолкающее эхо прошедшей войны. Так почему же войны не заканчиваются на земле? Может виной всему воинственная природа человека, склонная к насилию и гордыне? «Мы тут все хороши, пока всё хорошо, / А задень интересы – иной разговор <…> Докурив, он рывком передёрнул затвор…» – следующая история, повествующая о непрерывном противостоянии добра и зла, о темных безднах человеческой души. «Мир дышал на разрыв, шелестел и звенел, / Человек по ладони раскрывшейся шёл. / И дрожал у него меж лопаток прицел, / И отбрасывал солнечных зайчиков ствол» – все призрачно, мимолетно и изменить уже ничего нельзя. Удивительным образом данные стихи перекликаются со стихами известного поэта Анатолия Аврутина «Один убит. Другой, ещё проворен, / Фуражку сняв, проходит меж могил…» Воля случая или фатальность, властвующая над миром, что побеждает? «А может быть, на рамочку прицела, / Когда напротив сердца был прицел, / Букашка неразумная присела, / И на мгновенье выстрел не успел…» – видимо, в оригинальной невозможности ответа, которую так интригующе и неоднозначно представляет Анатолий Аврутин, и заключается тайна жизни и смерти.

Владимир Набоков в повести «Другие берега» говорил о том, что подлинного художника «на протяжении всей его жизни» должно волновать «развитие тематических узоров», которые переплетаясь, очерчивают и общую канву произведения. Изящна и разнообразна тематическая палитра и у Екатерины Полянской: неожиданные психологические и бытовые зарисовки, лирические и философские композиции, поэтические пейзажи и колоритные выразительные портреты – здесь все это можно не только увидеть, но и стать частью захватывающего действа, сотворяемого автором на огромном холсте жизни.

Вот и «Попытка написать письмо» не вызывает у Екатерины Полянской сожаления по поводу утери эпистолярного жанра, хотя так мучительно находить нужные слова, ведь лучше и легче говорить, когда видишь человека. Даже русский поэт Сергей Есенин, чародей слова, отмечал «ограничивающие буквы» письма, которыми не выразить истинных чувств, они теряются в продуманных строках. «Не удержать в бумажной плоти дух», – считает и Е. Полянская. Честно, без самообмана, она продолжает говорить о тщетности усилий не потерять нить, связующую поколения: «Потомкам нашим, / даже самым близким, / Мы не оставим, право, ни листка <…> Всё к лучшему – не станут боль чужую / Читать и перелистывать впустую / И пепел наш не будут ворошить». Нет иллюзий на этот счет и у поэта Анатолия Аврутина, не сомневающегося в том, что новое поколение может стереть нашу память, что все-таки рвется связь времен: «<…> А как еще? Чего же мы хотели…», ведь «нас не вспомнят <…> и мебель нашу выбросят из комнат, / Порывы осмеять не преминут», и, возможно, даже «на оборотах наших фотографий / Прочтут со смехом наши письмена». Но у Екатерины Полянской втайне остается и надежда, ей удалось в коротком личном письме лаконично передать осеннее дождливое настроение, когда в ее городе октябрь, «и сырость. / И ноябрь впереди», а еще талантливо, в классической манере, закончить его, позаимствовав заветные слова из вечности: «Прошу простить, прощаюсь и прощаю. / И – остаюсь. Навеки остаюсь».

Крайне затруднительно порой сформулировать и обозначить тематику отдельных произведений автора, настолько необычны бывают их сюжеты. Чтобы доказать бесспорную истину, мало даже интуиции и проницательности ума – качеств, присущих Е. Полянской, – нужно услышать человека, принять его боль. И стихи: «Они рассуждали: хитрый – о честности, / трусливый – о мужестве… // Они призывали: / благополучный – к терпению, / злой – к милосердию… // Они упрекали: / лжецы – в недоверии, / любопытные – в сдержанности…» – будто предопределяют наши судьбы, подчиненные кармическим законам вселенной, перед которыми человек бессилен. Мы находимся в беспрерывном круговороте рождения и смерти, где страдающая душа ищет освобождения. Наряду с художественной традиционной логикой, у Е. Полянской присутствует и собственная творческая логика, исключающая любую фальшь. «<…> я вспомнила вдруг, что в учебнике – / обычном учебнике / военно-полевой хирургии – / сказано чётко: / «спеши не к тому, кто кричит, – / к тому, кто молчит», – приводит она вполне конкретный постулат, применимый в различных жизненных ситуациях.

Е. Полянская – поэт правдивых откровений, сложных истин, которые не сразу разглядишь в череде обычных примелькавшихся дней, обреченных на бесконечные ожидания. «Учимся ждать, / всю жизнь мы учимся ждать…// Ждём / постоянно, / с надеждой ждём и безнадёжно, / с нетерпением и терпеливо, / ждём, стиснув зубы, / затаив дыхание – / ждём. / Учимся ждать…» – как невероятно точно автор анализирует жизнь, невозможную без этих привычных вещей, когда по сути вся она состоит из всевозможных ожиданий. Искусство ждать – целая наука. А жизнь проходит, и не утрачиваем ли мы главное, ожидая лучшего, или ожидание, сродни терпению, к которому призывает Господь? И хочется верить, как думал поэт Юрий Левитанский, что придет время, и «неоправданность утрат получит оправданье», ведь бессмысленного в мире нет.

Вопреки законам литературоведения, Е. Полянская не отделяет свою лирическую героиню от себя, а наоборот сливается с нею в единое целое. И ее дорожные стихи «Вьётся в тамбуре дым…», что так легко и непроизвольно пишутся под стук колес, подтверждают вполне неслучайные догадки. Она не скрывает нахлынувших чувств, не прячется за мнимым образом: «И покажется мне, что не сказано было так много. / Но насмешливый ветер подхватит крутящийся хлам… / Улыбнитесь, попутчик. Под нами грохочет дорога, / И сжимается время, разрубленное пополам».

Подлинный психологизм в сочетании с рассудительным философско-аналитическим взглядом придают ее стихам глобальные, запредельные смыслы. Не «истончившаяся» ли тень поэта, преодолевая невидимые грани пространств, отражается в апокалиптической глубине времени? Жизнь, что «тяжёлою каплей на кухонном кране зависла», что «не может упасть, притяженью земному на зло», заставляет не останавливаться на полпути. Прикоснуться к чужой душе, ощутить ее исконный трепет, ее живое дыхание в мировой немоте – вот, чего жаждет поэт. И отзывается душа Е. Полянской на голоса А. Ахматовой, М. Цветаевой, желая также безгранично властвовать над чьей-то «такой же бездомной, бездонной / И по-птичьи свободной душой». Увы, видимо, такова человеческая натура, не помышляющая отказаться от своей эгоистической самости. Как противопоставление этим строкам звучат стихи «Не печалься, душа…», которые в полной мере можно считать программными в творчестве Е. Полянской, такая в них благородная высота и независимая свобода, такая всеобъемлющая любовь – главный смысл земного и небесного бытия. Сила души человека раскрывается в борьбе с одиночеством. Одинокая душа, покидающая мир, чтобы сохранить его в себе, ничего не боясь, мужественно устремляется в вечность:

Не печалься, душа. Среди русских воспетых полей,
И чухонских болот, пустырей обреченного града
Ничего не страшись. О сиротстве своём не жалей.
Ни о чём не жалей. Ни пощады не жди, ни награды.

Нас никто не обязан любить. Нам никто ничего
В холодеющем мире, конечно, не должен. И всё же,
Не печалься, душа. Не сбивайся с пути своего,
Беспокойным огнём ледяную пустыню тревожа,

Согревая пространство собою всему вопреки,
Предпочтя бесконечность свободы – законам и срокам,
На крыло поднимаясь над гладью последней реки,
Раскаляясь любовью в полёте слепом и высоком.

Привлекает и не менее значительна в поэзии автора и мистическая сторона бытия, где разлито таинственное нечто, блоковская тьма и едва различимый блоковский свет, где все обманчиво, безнадежно и пугающе, где все лишено гармонии. Совсем недружелюбный мир скрывается в ее домах, дремлющих во мраке ночи, и они «так тревожны / эти тёмные дома», взирающие «холодными зеркалами», искажающими реальность, отталкивающие провалами «в перекрестии рам». Блестящий и фантастический Петербург подчас превращается во враждебный город. В стихах «К этой квартире, где прожито столько лет… / Я подхожу и войти не решаюсь снова» граничат два пространства, одновременно разделяющие и соединяющие прошлое с настоящим, дополненные символическими образами – дверь, ключи, зеркала – как переход в иное и неведомое. Когда всего лишь «надо собраться с силами, перекурить, / Сжаться до точки, внутри себя бесконечной, / Чтобы потом решительно дверь отворить / И спокойно шагнуть темноте навстречу». Шагнуть, чтобы ощутить слияние темноты и тишины ночного дома. Но за мрачными строками скрывается душа поэта, ожидающая наступление нового дня. Также «напряжён и мускулист», загадочен «дом надежд» у Виктора Сосноры, дом, в котором «нет меня, а в общем-то – я есть».

Фольклорным стилем, пропитанным красочной метафоричностью, написано произведение «Никогда не входи в мой лес…» Одиночество, которое нельзя нарушать, влекущая и притягательная сила строк действует магически, что-то страшное в них и что-то завораживающее: «Оборвётся нательный крест, / Упадёт в сырую траву… / Никогда не входи в мой лес, / Даже если я позову». Не об этом ли мужестве гордых одиночеств писал и В. Соснора, размышляя и задаваясь дерзким вопросом: «А может мужество в проклятье, / в провозглашенье оды ночи, / и в тяготении к прохладе / небритых, бледных одиночеств?» Гоголевская мистификация ужаса, набоковские «горбатые блуждания» – все  объединилось в будоражащих фантазию мистических стихах Е. Полянской «На горбатом мосту лишь асфальт да чугун…» Едва подобное мог бы кто-то вообразить столь явно: зримые, натуралистичные персонажи – «нежить-шишига» – и написать столь эффектно, ослепляя происходящим: «Будь ты крут и удачлив, а всё ж без креста / Не ходи лунной полночью мимо моста: / Скрипнет ветка сухая, вздохнут камыши, / В голове зазвучит: «Эй, мужик, попляши!… // И пойдёшь ты плясать, сам не ведая где… / Всплеск – и только круги побегут по воде…»

И все же не стоит забывать, что в поэзии преобладают дух и поиск истины. «Я мыслю – значит существую», – утверждал французский философ Рене Декарт. Всепроникающий взгляд Екатерины Полянской подходит вплотную к философским категориям жизни и смерти, пониманию диалектики бытия. Существует ли последняя черта, разделяющая жизнь и смерть? Этим вопросом когда-то задавался и аристократ Владимир Набоков. К примеру, в интеллектуальном рассказе «Ultima Thule» его волновали проблемы о «крайних» моментах, затрагивающих великие тайны космической метафизики: Бог, бессмертие, вечность, очерчивающие и границы собственных возможностей. Заглянуть за свои пределы, используя этот редкий случай, что дается смертному, пробует и Екатерина Полянская в стихах с аналогичным названием «Ultima Thule», ассоциирующемся с античным мифологическим островом, находящемся на краю света. «Бредя коридорами долгой ночи, / Проулками строчек и междустрочий, / Сжимая пальцы в кулак, / Душу выкручивая из тела, / О чём я тебе рассказать хотела – / Теперь не вспомнить никак <…> Мир меняет своё обличье / И вытесняет меня // К зеркалу, к самой стеклянной кромке, / Там, где жемчужно дробится ломкий, / Неуловимый свет. / Тени выстроились в карауле. / Просто это – ultima thule. / Дальше земли нет…» – перед нами зеркало вечности, если разбить его, открывается бездна. Шагнуть по ту сторону зазеркалья и там остаться, ведь мир многомерен, истина не всегда там, где мы привыкли ее видеть. Тот же Декарт, развивая мысль, сказал: «Я сомневаюсь – значит Я есть». Героиня и сама поэтесса словно перевоплощаются в иное состояние, отрицая тленность, когда нет небытия, как нет и конечной пространственной точки. Вырваться из привычного круга противоречий, освободить душу и уже не возвращаться назад, одержав победу над человеческими слабостями и окружающим несовершенством: «Я не вернусь. Моё время сжалось. / Кровь двойника с моею смешалась. / Я закрываю счёт. / Звон стекла, фейерверк осколков… / Первый шаг – больно. Второй шаг – / колко. / Третий – уже полёт».

Иллюзорность жизни, призрачность происходящего, пропитанного страхом смерти, зримо предстает в стихах «Как ты нелеп в своём мученическом венце!..»  Эпиграфом к ним взята цитата из романа В. Набокова «Приглашение на казнь» – его заключительная фраза. Е. Полянская по-своему обыгрывает непростую тему, понимая всю ее неоднозначность и закономерные случайности игры, что вершатся кем-то свыше, к которой надо быть готовыми, игры, предоставляемой жизнью и неподвластной обычному смертному, когда реально «неизвестно, в самый последний миг / Сгинут ли эта площадь, вывеска чайной, / Плаха, топор, толпы истеричный вскрик – / Весь балаган, куда ты попал случайно». Смертный страх неразделим со страхом одиночества, что изначально наследует наша душа, появляясь на свет, поэтому и «плачет рождённый в ещё не осознанном страхе…» Как научиться не бояться смерти? И как преодолеть в себе это состояние? Французский философ Андре Лаланд считал, что «глубинный закон действительности – стремление к смерти». Ведь и жизнь оценить и осознать можно лишь на пороге смерти. Е. Полянская об этом говорит в произведении «Смерть в окно постучится однажды…» Поэт знает настоящую цену земной жизни, со всей страстностью и силой противопоставляя ее смерти, цену жизни, неповторимой в своем многообразии,  навек оставляющей в душе человека все самое прекрасное: «И рванусь, и заплачу бесслёзно, / И беспамятству смерти назло / Понесу к холодеющим звёздам / Вечной боли живое тепло», – пронзительно завершит она стихи. И здесь невозможно не обратиться к широко известным строкам русского поэта Сергея Есенина, до глубины трогающим душу и сердце, не провести пересекающиеся тематические параллели: «Знаю я, что в той стране не будет / Этих нив, златящихся во мгле, / Оттого и дороги мне люди, / Что живут со мною на земле».

Самоценность частной судьбы отдельного человека неординарно обрисовывается Е. Полянской в стихах «Просьба», впечатляя резко выраженной авторской индивидуальностью. «Вы, когда хоронить соберётесь меня, / Я прошу – подведите к могиле коня. / Чтоб рванул он от ямы раскрытой, и чтоб / Комья глины со стуком упали на гроб. // И душа, осознав, что разлука – всерьёз, / Без пустых сожалений, упрёков и слёз / Поклонилась земле и, помедлив чуть-чуть, / На ином скакуне свой продолжила путь». Смысловая неоднолинейность метафор прочерчивает параллели к харизматичным строкам Виктора Сосноры, написавшему тоже весьма своеобразно: «Я спал, как все. Как все во сне / Я смерть – свою – смотрел».

Обращается в поэзии Екатерина Полянская и к Богу –  как к высшему совершенству, без Которого немыслимо подлинное творчество. Но и освещение данной темы в сопоставлении с другими авторами имеет у Е. Полянской определенные особенности и отличия, если учесть, что у нее сложные, даже порой противоречивые взаимоотношения с Богом. Но это не мешает поэту, возможно, интуитивно, покоряясь сакральной святости, поэтически возвеличивать ее возвышенной песнью и проникновенно просить божественной милости, ведь слаб и грешен человек: «Господи, ну что ещё мы можем? / Только петь. Не помня о законе, / Петь одну любовь… И всё же, всё же – / Не сжимай в кулак своей ладони!» Даже веруя, нужно уметь отдавать предпочтение более значимому, нужно его находить, отбрасывая несущественное. И не зря сказано в Библии, что надо «отделять зёрна от плевел» (Мф. 13:28), как отделять добро от зла, а слово Бога надо отделять от слов человека. Екатерина Полянская это чувствует сердцем, своей всевидящей душой, зная, что надо «ещё – не хулить даже самым изящнейшим слогом / Землю, время, судьбу, что даются один только раз, / И не верить, коль скажут, что мы ненавидимы Богом, / И не верить, коль скажут, что Он отвернулся от нас».

Лиричен поэтический слог в стихах «Мальский погост», дышащих любовью к православной русской земле, к ее затаенной «испуганной красоте», чудом сохранившейся в перипетиях нашей эпохи. Старая церковь – чья-то дорога к единственному Храму, где затерялся «меж берёз – куполок голубой». Живописны и художественны стихи «Картина», впечатляющие столь неординарной трактовкой библейского сюжета. «В Никольском храме / древнего Изборска / картина есть. Иконою назвать / Её едва ли можно…» – рисует она красочные сцены. Воспринимать истину вообще, или все-таки дороже жизнь человеческих чувств и любовь к ближнему? «…Но что хотел сказать, / Что показать хотел безвестный мастер, / Нарушивший канон? / А может быть, / К Всевышнему воззвал он дерзновенно, / Моля приговорённым даровать / Надежду на спасенье?..» – питает также поэт веру в «Господне милосердие», что, пожалуй, больше закона и справедливости, установленных людьми. Е. Полянская не может безмолвно, как и неизвестный художник, покориться, отступиться и не бороться за человека. Поэтому и говорит открыто, взывая и к нашим душам: «Дерзай же, мастер! И / Моля о нас, вовек не отступайся! / Да отворят стучащемуся!..»

Поэту всегда суждено за все платить высокой мерой. Не стала исключением и Е. Полянская, для которой поэзия – не награда, а расплата: «Болью – живой и горячей – биться, / И, рассыпая звон, / Вдруг расшибиться об эти лица, / Крепкие, словно сон», – неслучайно прозвучат эти выстраданные строки. «Поэзия требует всего человека», – замечал Батюшков. И во времена гениев русской словесности – «сочинитель» была первая и самая почетная профессия. В третьем тысячелетии ситуация изменилась: вопрос о статусе писателя до сих пор остается нерешенным. Но и в наши дни находятся смельчаки, кто, несмотря ни на что, преданно служит поэзии. К таким творцам и относится Е. Полянская, умеющая многое совмещать в своей жизни: профессию врача, научную деятельность, страстное увлечение конным спортом и беспрестанное желание писать стихи, поглощающее ее целиком, потому что она обладает уникальным дарованным ей талантом. «Я пишу только тогда, когда именно не могу не писать, никогда ничего из себя не «выжимаю» специально…» – откровенно признается в одном из своих интервью. Непомерные требования предъявляет время к поэту и крайне избирательно внутреннее зрение автора, пытающегося сберечь в себе вечность, ускользающую истину, что так далека от легкой афористичности, как в стихах «От трескучей фразы на злобу дня, / Виршей холопских, бешеных тиражей, / Ангел Благое Молчанье, храни меня – / Губы мои суровой нитью зашей…» Не изменить своему предназначению, не ропща на судьбу творца, гордо нести это высокое звание: «В час, когда сердце захлёстывает суета, / Требуя покориться и ей служить, / Ангел Благое Молчанье, замкни мне уста, / Чтобы мне перед Словом не согрешить» – вот то, что было и остается важным во все времена и эпохи.

Интересны и любопытны авторские рассуждения на предмет причины писания стихов вообще, непосредственно тем, что движет человеком в творчестве. Так в произведении «Я люблю тебя, жизнь…», где название позаимствовано у поэта К. Ваншенкина, сама инерция слова и мысли движет Е. Полянской. «Если б я родилась, скажем, в благообразной Германии», «в легкомысленно-женственной Франции», «в золотистой, певучей Италии», то «вряд ли писала стихи», – вполне справедливо считает автор. «Но живу я в России, с глазуньей дар Божий не путаю, / Чтоб в ночи не замёрзнуть, полешки последние жгу, / И люблю непонятно за что эту горькую, лютую, / Неуютную жизнь. И стихи не писать – не могу» – не в этом ли и кроется главный секрет многих наших художников слова?  Еще Паустовский в «Повести о жизни» говорил об изяществе, спокойствии и совершенстве рисунка западной литературы: «холодном и прозрачном Мериме», «холодном блеске» французской поэзии, ее изящной «грации», и только лишь в русской литературе был «мучительный Достоевский» с его «жестоким талантом», как замечал уже писатель Б. Зайцев.

«Сострадание – есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» – слова, принадлежащие князю Мышкину, персонажу романа Достоевского «Идиот». Поэт тоже должен сострадать людям – это необходимая составляющая любого творчества. Для Е. Полянской не менее значима и альтернативная сторона родины, отражающая жизнь обездоленных и униженных. Отсюда и драматические сцены с их незабываемыми портретами: «от отдышки страдающий дед», жалкая старуха, обозленный на весь мир инвалид, уставший от череды беспросветных дней, пьяница, что «нетрезв, оборван и весьма помят» – все они не вписались в перестроечную эпоху, ставшую для них отнюдь невыдуманной трагедией.

Между тем, влекут и яркие городские образы, создаваемые автором: натуральные, живые и осязаемые. Вот и старый троллейбус: «он плывёт – неуклюжий, рогатый, / И железным нутром дребезжит», плывет «с глуповато-наивной улыбкой / На глазастом и плоском лице». Опять вырисовываются в памяти образные картины Виктора Сосноры: «трамваи – красные быки, / бредут – / стада, / стада, / стада. / крупнорогатый скоп скота». Неординарен взгляд Е. Полянской и на привычные, казалось бы, устоявшиеся вещи. Кто не знает известной басни мудрого Крылова «Стрекоза и муравей»?! Свое видение, совершенно противоположное традиционному, излагает Е. Полянская, когда утонченный идеал и грубая жизненная реальность расходятся: «По осени я вспоминаю ту / Классическую стрекозу из басни, / И думаю: чем строже, тем напрасней / Мораль извечно судит красоту <… > В минуту вдохновения её / Создал Господь из воздуха и света, / И отпустил. И не спросил совета / У скучных и жестоких муравьёв». Фантазия, чудо, волшебство удивительных мелодий, красота, которую невозможно исключить из жизни, мечты о высоком воплощены в поэзии автора, напоминающие гоголевское художественное воплощение идеального в неидеальном мире. И не перестают очаровывать строки: «Лишь вечер выйдет за порог, / И щёлкнет ключ в замке – / Серебряный единорог / Спускается к реке…» Или, скажем, такие: «Я хочу купить розу. / Хочу купить розу… //  Но каждый раз что-то не так…» Разве и с нами не происходило подобное? И может пришло «то время когда, / Я и впрямь на последние деньги / Куплю себе розу», что непременно должно изменить вселенную к лучшему, которая будет спасена красотой?!

В творчестве Е. Полянской доминирует философское начало, ей хочется быть разумнее – искать истину, возможно, отсюда в произведениях мало лирики, она редко и достаточно скупо пишет о любви. У нее не встретишь безысходной, гибельной, непоправимой любви, которая буквально преследовала героинь Ахматовой и Цветаевой. И совсем необычны стихи Е. Полянской, напоминающие интеллектуальное выяснение отношений, когда смещается время, когда сон и явь неразличимы, когда текут параллельно чьи-то две жизни, текут в двух измерениях: «Ты нынче мне приснился. Мы с тобою / Всё спорили о чём-то. Но о чём?.. // Любые компромиссы отвергая, / Сжигая этот грешный мир дотла, / Мы спорили. И женщина другая / Тебя спокойно к ужину ждала… // И тикали часы. Чужие дети / Росли. Горел огонь, текла вода. / И лишь слепые спорили о свете, / Которого не знали никогда». Истончена чувственная нить, сливаются контуры, меняются очертания пространств, тонущие «в бездонности зеркал», и ничего уже невозможно вернуть, как в стихах: «Скажи, куда мне спрятаться, скажи, / От жалости слепой куда мне деться? / Пролётами цепляются за сердце / Стекающие с лифта этажи…» Не похож образ самого поэта и на привычных влюбленных лирических героинь, описанный в поэтическом «Романсе»: «Мой дорогой, мой слишком дорогой, / Когда бы я умела быть другой, / Всем существом привязанною к дому – / Быть может, мы бы жили по другому. / И сердце, позабытое в степи, / Я б отыскала и велела: « Спи!..» В основе любви должны лежать уверенность и бесстрашие. Дорожа полной свободой, автор понимает, что все когда-то проходит, даже любовь, зато у свободного поэта получается захватывающее изображение огромного степного пространства: «Мой дорогой, мой слишком дорогой… / Когда бы я умела быть иною… / Я полетела – всем ветрам сестра, / Черпнув из глубины времён однажды / Придонную мучительную жажду / Той воли, что и не было, и нет… / И тесен дом, и узок белый свет». И невозможно даже для одного единственного человека заменить собой необъятную вселенную.

Символичен, наполнен скрытым внутренним движением мир животных, изображенный в поэзии Е. Полянской. На свете всегда будет существовать романтика. «Мир не кончается у дверей дома», – говорил драматург Морис Метерлинк. Через все поэтическое пространство в стихах Е. Полянской скачут кони, образ коня – центральный в ее творчестве – реальный и мифический Пегас, что связаны между собой двойственностью ассоциаций. Они такие разные – эти любимые лошади. Вот и старая лошадь: «усталость к её хребтистой старческой спине / Присохла, словно струп», но абсолютная мудрость не мешает автору «увидеть в ней, / В глубинах ускользающе-бездонных / Священное безумие коней, / Разбивших колесницу Фаэтона». Приобретают волнующую значимость и стихи, в которых застывшее время словно диктует свою незыблемую философию: «Лошадь идёт по дорожке притихшего парка…» Или счастливый жеребенок, что «первый раз копытом тронул снег…» А еще некая таинственная тоска и вечный зов чего-то неведомого, желание высказаться о чем-то несбыточном: «Мне приснилась жизнь совсем иная, / Так приснилась, будто наяву: / Лошади вздыхают, окуная / Морды в серебристую траву…» Что-то аналогичное встречаем и у поэта Бориса Корнилова, написавшего: «И во сне я рыженькую лошадь / В губы мягкие расцеловал». Есть у нее и проницательные строки, говорящие тихой болью, посвященные собакам: две псины, что «остались от всей уничтоженной стаи», и пес, сорвавшийся с цепи, для которого «бесприютен желанный простор». Отношение к животным – ключевой знак любого времени. Пронзительной любовью и жалостью к братьям нашим меньшим дышали стихи Сергея Есенина. В поэме «Мой путь» он поведал о том, как его дед советовал ему, тогда еще начинающему поэту, рассказывать людям о вещах насущных, приносящих конкретную пользу, рассказывать о жизни народа, корнями привязанного к своей родной земле. Советовал писать, в первую очередь, говоря простым крестьянским языком, о кобылах. В последствии мы встретим у Сергея Есенина такие строки: «Я не нищий, ни жалок, ни мал / И умею расслышать за пылом: / С детства нравиться я понимал / Кобелям да степным кобылам». Не подвела женская интуиция и Екатерину Полянскую, она ни в чем не ошиблась, выбирая темы, обладая прежде всего тонким поэтическим чутьем.

Понять собственное естество человеку помогает природа, но как часто он сам же и нарушает эту древнюю гармонию, отрицая ее божественное единство. «Тополя вырубают. Такое обычное дело… // Тополя вырубают. Всё кажется просто и ясно… // Отчего же тогда по-сиротски безмолвно тоскует / Неуютное небо среди оголившихся стен, / И всё кажется мне – это долгую память людскую / Вырубают живьём, ничего не сажая взамен», – горькая правда сквозит в обнаженных авторских строках. Но далеко не все потеряно порой, и пусть «апрельский день прочитан между строк», есть что-то в мире такое, когда «не выразить словами то, / что вновь его спасает от распада». Природа имеет уникальную особенность изменяться, подчиняя себе и наши настроения, о чем прочитывается в произведении «Похолодало резко…», стирающем невидимые грани, удерживающие нас в осязаемых пределах бытия. Происходит извечное противоборство света и тьмы в природе, и в поэзии Е. Полянской в этой борьбе побеждает свет: «Но вздрагивает конь мой и, тревожно / Пофыркивая, просится в поля, / Где так пронзителен и звонок свет, / И безграничен так, что сердцу тесно, / И меж земной дорогой и небесной / Уже почти совсем преграды нет». И не туда ли летит ее конь, где отрывается глубочайшая сократовская бездна, или недостижимая вершина, излучающая античное мерцание бесчисленных жизней, вобравших в себя все мировые скорби. Но виден и выход. Не зря она всегда стремится «выводить поезда из тоннелей на свет», потому что в ней неугасима вера в этот Божественный свет.

Неотступен свет вечности, именно из него соткана прекрасная поэзия Екатерины Полянской, как неотступно и вторжение вечного в нашу действительность, когда явственно предстают блоковские «невидимые лики», вещающие «жизни строй и вечности огни», и набоковские «графические узоры вечности», отнюдь неслучайные в ее творчестве, звучащие собственным бесконечным жизнеутверждающим рефреном:

Что остаётся? – встречные поезда,
Дым, силуэты, выхваченные из тени.
Кажется – всё. Нет, что-то ещё… Ах, да! –
Вечность, схожая с мокрым кустом сирени.

Остается вечность, пронизывающая все стихи поэта, вечность, победившая страх, ради торжества истины и бессмертия.

Людмила Воробьева (Минск)