«Играя на струнах Вселенной…»

О книге Евгения Попова «Открытое дерево»

Надо только вполне согласиться,
Что прекрасен дарованный миг.
Что пройдет он, а счастье продлится –
В мире трав и людей, в мире книг…
Геннадий Иванов

 

1

Современная литература, собственно, как и жизнь, на наших глазах резко и стремительно меняет свои привычные очертания. И это, бесспорно, стало очевидным фактом, от которого никуда не уйти. Недаром когда-то Добролюбов высказывался о том, что «не жизнь идет по литературным теориям, а литература изменяется сообразно с направлением жизни». А Юнг подытожил идеи о коллективном бессознательном, психологически уточнив, что «перевороты, происходящие в нашем мире, и сдвиги в нашем сознании – суть одно и то же». И нам пришлось и приходится неоднократно убеждаться: в ХХI веке культура в России перестала быть «литературоцентричной», сегодня, что необходимо признать, вне зависимости от наших с вами желаний, литература уже никого не воспитывает. Появилось слишком много эстетических соблазнов. Будучи «жертвами культурного взрыва», мы по своей сути обречены на постмодернизм, на странный синдром «дежа вю», а значит, на вечное возвращение.

Пространство постмодерна стало пространством актуальной культуры и искусства, как бы не обвиняли его в хаотичности, нелинейности, в идентичном соответствии схематичной формуле «рандомной ризомы» с ее случайными, произвольными связями, срезающими до корневища ценностно-смысловые иерархии, о чем говорит писатель и литературовед Нина Ягодинцева в программной статье «О месте и роли писателя в России», оно все же обозначает в этом хаосе некие, пусть относительные, но вполне четкие ориентиры. Однако у значительной части социума сложилось закономерное – негативное отношение к подобного рода текстам. Но справедливо ли это? Вспомним, к примеру, Серебряный век русской поэзии, который включал в себя 35 литературных направлений, что никоим образом не умоляет его авторитетной значимости в мировой культуре. Так почему же мы так боимся постмодернизма? Безусловно, причины имеют свою непростую почву.

Итак, передо мной новая поэтическая книга петербургского писателя Евгения Попова – «Открытое дерево» – не первый авторский опыт в подобном жанре. Пожалуй, данное издание представляет еще более крутой замес. Евгений Александрович – автор сборников поэзии: «Птицы в городе», «Сильное небо», «Западно-восточный ветер», «Памятник тяжелой волне», а также книг прозаических произведений, включающих рассказы для детей и взрослых: «Генкины паруса», «Генкины университеты», «Четырехгорка». Творчество Евгения Попова, по его же словам, если верить виртуальной информации, без которой мы нынче ничто, стоит «несколько особняком».

«Человечество не идет толпой, – резонно замечал Виктор Шкловский. – Оно идет группами, связанными не кровным родством, а сходством выбранных приемов. Выживают те, кто создает нечто хорошо работающее». Отсюда следует, что всякое литературное направление является отнюдь не случайным сообществом тех или иных художников слова, оно все-таки определяет единство, обусловленное жизнью и творчеством. Евгений Попов постарался обозначить главные приоритеты в своем многообещающем зачине книги, самом первом стихотворении:

И любуясь золотым полднем, / Основательно любя землю,
Мы сегодня говорить будем / На волнующую нас тему.
Закипают высоко кроны / И щебечет, и поёт лето.
Разбегаться так легко на склоне, / Где земля хорошо прогрета.
Понимающие нас будни, / Разворачивающийся свиток.
И дорога небосвод будит, / Расплавляя золотой слиток.

Автор постепенно разворачивает это священный свиток не материального, а духовного бытия и откровенно говорит о том, что его волнует. А волнует его очень многое, и он легко, как бы невзначай, ничего не боясь, раскрывает собственную душу:

Царствует в поле кузнечик, кузен мой по скрипке, / Рост его мал, но не знает он долгого горя,
Пилит своё, рукопашной ногой помогая, / В жарком пространстве царит, Саркастически уши врачуя. / Я подержу на руке его, даже поглажу.
Он сиганёт и высокой травой заслонится. / Я эти струны травы осторожно настрою
И шелестящее поле сложу / С тихим шелестом этой страницы.

И на полях его жизни царствует природа – живой и подвижный организм. Михаил Пришвин, долго наблюдая природу, входя в нее каждый день, открыл удивительный секрет, что «из творческой души есть выход в душу другого человека», сделав это, благодаря и посредством самой природы. Нечто похожее происходит и у Евгения Попова. Вовсе неслучаен и образ дерева – основная и центральная метафора его книги, требующая расшифровки, как и сам жанр модерна. Деревья – неизменный поэтический символ в славянской культуре, предполагающий многозначную трактовку. Современному молодому поколению, спешно сажающему свое дерево, зачастую без корней и без кроны, возможно, лучше понятен и ближе язык модерна. И здесь крайне ответственна роль и задача писателя – сохранить и донести смыслы в любом виде и жанре литературы.

Великая цифровая революция оказалась губительной для информационной цивилизации, так жаждущей ее заманчивых благ. Человек не может определиться в поисках смысла, что в первую очередь касается и литературы, он изнемогает от тоски, отчаивается и ничему не верит. «Авторы постмодерна ставят человека не перед Богом, а перед собой», – справедливо пишет в статье «Отрицательная литература» поэт, прозаик и публицист Валерий Хатюшин, обращая внимание на то, что творчество в наше время перестало быть служением, а стало самовыражением, когда уходит от нас магистральный смысл – путь к Богу, путь, рождающий могучий ствол этого вечного древа, которым питаются корни и крона. Но Евгений Попов, несмотря на замысловатость поэтической формы, как раз и ставит перед собой задачу в своем «Открытом дереве» – подняться ввысь, взлететь над суетой буден и земной бренностью. Автор стремится создать подобный культурный архетип, который проверяется одной из истин, сказанных в Евангелии, что «всякое дерево познается по плоду своему…» (Лк. 6, 44)

Надо признаться, стиль Евгения Попова не назовешь исповедальным, но он умеет оставаться правдивым и искренним. Его привлекает всеохватность жизни, остроконфликтность ее различных моментов, поэт хочет быть открытым миру и людям. Впрочем, это тоже парадокс поэтики постмодерна. «Выслушал дерево, словно в глаза заглянул. / Ломкая правда. А птицы щебечут своё. <…> Листья поднимутся в ветер и выше взлетят. / Мы их глазами проводим и тоже вздохнём / (Так же прекрасен зимой отдыхающий сад) / И по хрустящей тропинке на небо взойдём», – разве он не честен с собой и с читателем, сливаясь в одно целое с миром природы?! Здесь явно исключено какое-либо лукавство. Родина автора – русская культура и литература, сквозь призму которой он воскрешает все на свете, противопоставляя проверенные временем традиции масскультуре, ее пагубному влиянию на жизнь человека: «<…> Я тоже кормлюсь / С экранов и колонок газет, / Пытаюсь изваять Родину-Галатею. / И что-то мне подсказывает, / Что это не бред, / Ведь я, кажется, кошельком / И резцом Космоса владею», – он уверен, что всегда можно творить свой мир и сказать свое единственное слово, разумеется, если ты хочешь его отыскать, даже вопреки расхожему и общепринятому мнению.

2

Следует отметить, что у Евгения Попова существует собственная система ценностей, включающая и ряд художественных особенностей литературы постмодерна. Немало текстов пишется словно на метаязыке, носящем поисковый характер и содержащем своеобразный эксперимент, на который автор идет намеренно, вполне сознательно рискуя остаться в одиночестве. Внимательно прослеживая все нелинейные связи, мы видим перед собой модель книги как некоего замкнутого и завершенного мира, но одновременно и мира заманчивого, обретающего открытость, уход в бесконечность. Человек и метаморфозы окружающей жизни – всегда были интересными темами в поэзии, такими, которые становятся живым материалом и для стихов Евгения Попова.

Завернувшись в кокон липкий, / Лапками зажавши уши,
Червячок уже не слышит. / Но и он имеет душу.
И она вспорхнёт, конечно, / Только солнце приласкает.
После темноты кромешной / Кто-то душу отпускает.
Разрешает трепыхаться, / От цветка к цветку стремиться,
И крутиться, и вращаться, / И мгновеньям этим длиться.

И можно попытаться разгадать скрытые смыслы известных вещей, метафорично высказанных автором, при этом поражаясь непрочностью нашего бытия. Казалось бы, картина обычная, но есть здесь и нечто неуловимое, меняющееся. Занимаясь поэзией, постигая ее, мы занимаемся, прежде всего, человеком. И Евгений Попов нацеливает нас на этот долгий, непрекращающийся поиск себя. Ведь в конечном итоге любое мастерство бессильно, когда за ним не скрываются чувства, когда нет души.

Между тем, неизбежен и частый вопрос того же читателя: поэзия ли это – стихотворный постмодерн? В качестве ответа приведем стихи автора «Светофоры», звучащие убедительным аргументом в пользу данного жанра:

1

Разве можно искать повод, / Чтобы начать стихотворение?
Горько… / Свет его льётся всегда.

2

Вдруг, ни с того ни с сего / Появляется маленькое облачко в зените,
Смотрит на тебя взволнованно и немного отстраненно, / Как новорождённый,
Просит прикосновения, тепла, сочувствия. / Ты одариваешь его взглядом.
И это уже хорошо.

Поэт иносказательно рисует обнаженную реальность происходящего, которую, пожалуй, лучше и не выразишь в другом жанре. О чем бывает поэзия и что это такое – невозможно однозначно определить. Лишь оттенки чувств, неясных ощущений будоражат нас, заставляя протягивать друг к другу невидимые нити мысленных связей и духовного родства.

Франц Кафка говорил, что литература должна быть «топором, разрубающим замерзшее озеро внутри нас». Задача автора – резать по больному! Модернизм в широком, историко-литературном смысле слова связан с рефлексией времени. И Евгений Попов в своих модернистских текстах как раз передает именно переживания времени, вмещающие личностные, абстрактные и вполне конкретные событийные представления, как в стихах «Когда полязгивают танковые траки…» В них четко проходит линия разрыва, высвечивая извечную ситуацию двойственности мира. «Но там, на выходе, тяжёлое пространство, / Глаза глядят и подозрительно, и зло, / И выяснять, кого в какой загрузят транспорт / Совсем не хочется. <…> И человеческому смыслу вопреки, / Здесь проявляется вся та свобода воли, / Передвигающая материки», – далеко не все воспринимая в этой жизни, у автора нет полного эскапизма, свойственного постмодернизму. Он хочет быть в этом мире. А ведь можно и открыть дверь, можно шагнуть в иное пространство, хотя что-то останавливает, неизвестно, каким оно окажется и есть ли оно вообще.

3

Если не поддается конкретным определениям само понятие поэзии, то тем более не поддается никаким традиционным трактовкам и стиль модерна, который еще сложнее градировать. Главными ориентирами в творчестве Евгения Попова стали универсальные идеи и представления. Автора влечет, фигурально выражаясь, не погоня за модными трендами, не новизна каких-то вычурных форм, а притягивает слово, великая тайна творчества и поэзии. «Убавлю музыку души / И побегу на запах слова. / Здесь есть иронии основа, / Но ты смеяться не спеши. / Попробуй различить в корнях, / В намеренье, хранящем небо, / Где — суффиксов глубокий страх, / А где —  приставок пёстрый ребус», – безусловно, данное стихотворение не только о секретах стихосложения, ведь наша жизнь – тоже ребус, который поэт постоянно разгадывает, вызывая тем самым неподдельный интерес. Во всем чувствуется движение традиции литературного постмодернизма, содержащего невероятную концентрацию поэтического вещества.

Не чуждо автору и вкрапление лирического в его произведения. Ведь лирика, как замечал Белинский, содержится «в бесчисленном множестве различных моментов». Талантливо находит такие близкие и понятные моменты и Евгений Попов: «И когда начинаешь черпать из ведра памяти, / Совсем не думаешь, что оно бездонное. / И совсем не догадываешься, / Что в нём бьют родники», – книга «Открытое дерево» пронизана бесконечным лейтмотивом стремления к любви и счастью, к единственной мечте, пусть даже недостижимой. Модернистское стихотворение в своем пределе всегда начинает традицию заново. И модернизм, вероятно, не перестанет привлекать нас вечной ситуацией выбора, альтернативой Добра и Зла, учитывая тот факт, что мир по-прежнему распадается на части, дробится на отдельные куски. Жизнь и искусство представляют лабиринт, игру, а вовсе не прямую. «<…> В высоте и в глубине, по строчке / Брать, и на земле проставить точки. / Строчки в многоточиях, тире. / Значит, не конец ещё игре. / Значит на лирическом накале, / Под звездой единственной, в начале / Светлого Господнего пути… / На заветной пушкинской странице / Вижу я опять родные лица, / Словно слышу вечное «Прости», – пишет Евгений Попов, убеждая определенно выстраданной иерархией ценностей. Разве это не та же традиция? «Ты сам свой высший суд», – вспоминается пушкинское, гениальное и нетленное.

Критик, культуролог и профессор Нина Ягодинцева в статье «Культура высокого напряжения», размышляя о человеке и литературе, о ее прикладных смыслах, отдает предпочтение и приоритет, прежде всего, смыслу-проводнику, по которому «течет ток нашей воли». «Это корневая система, питающая тонкую травинку или могучее древо нашей жизни», – уверена она. Евгений Попов в своем «Открытом дереве» пытается собрать осколки этого мира, его потерянных смыслов, укротить его пугающую дисгармонию. «В воронку жаворонка я / Лечу, затянутый стрельбою — / В широкое и дорогое, / И облаков шуршит резьба. / Земля мелькнёт не для меня. / Вам видно Родину оттуда? / А я смотреть отсюда буду, / Пока жива моя родня», – по всей видимости, не менее правдив и он, не отстраняясь, а наоборот максимально приближаясь к своему лирическому герою.

Наше время конца ХХ – начала ХХI века можно считать трагическим моментом истории. Поэтому и в постмодерне тоже необходимо не утратить чувство меры, необходимо все же совместить несовместимое, слышать стилистические диссонансы, сочетающиеся в непривычных формах, где одновременно присутствуют свет и мрак, где бурное бытие имеет злободневное звучание, включающее пародийность, скрытый заряд критического отношения к окружающей действительности. В похожем ключе написаны у Евгения Попова стихи, казалось бы, совсем небольшие, но заключающие в себе неоднозначность общего поэтического восприятия: «Чукча поёт. Слушайте, господа, / Ведь главное, чтобы по бездорожью вела тема. / Важно, чтобы чувствовала государственная орда, / Где проседает под её тяжестью система». Или другие, в которых поэтика автора носит не статический, а динамический характер, аналогично вызывая двойственные чувства. «Тропа. Трава. Растяжка Украины. / Весь мир —  Донбасс. А может быть —  Каньон», – очевидно, что речь идет не только об Украине, когда вся планета охвачена безумием, когда весь мир действительно сходит с ума.

Достаточно упомянуть в этой связи, например, и стихи, в которых явно слышатся отголоски далекой истории, стихи, поражающие не самой ситуацией, а весьма неожиданным взглядом на нее. Сосредоточим внимание на главных смыслах произведения. «<…> Вот и немцы сидят расплавленно, / На проспекте, который / Бом-  би   ли их предки. / И всё же я не хочу быть судом потомков, / Я лишь звено, соединяющее немцев с линией электропередач, / Питающей наш дачный посёлок подо Мгой. / Она тянется над затягивающимися рвами передовой / И другими печальными рвами <…> Мы кланяемся этой земле, / Cобираем оранжевое вечернее солнце, / И капли брусники /   к  а  п   а   ю  т  / в оранжевую стеклянную банку». Что это? Возможно, и одна из форм проявления гражданского патриотизма, когда литература подчиняется жизненному принципу. И поэт так своеобразно использует его в тексте, где речь идет о немцах. Люди как люди, так же мечтают о счастье, как и русские, забыв уже о том, что их предки вызвали самую страшную катастрофу ушедшего столетия. «Нет преступника – есть преступление», – вот он парадокс Василия Розанова, к сожалению, имеющий свое историческое продолжение. Впрочем, масштабность этой трагедии угадывается и у Евгения Попова, являясь в его стихах отнюдь не придуманным фоном, а отзываясь неотступной памятью, живой болью потомков, ее вековой незаживающей раной, кровоточащей десятилетиями, графически сравнимой с ярким образом брусничных ягод, медленно, по капле, источающих свои последние соки. Поэт затрагивает новый культурный феномен исторической проблематики, в контексте которого прочитывается и культурфилософское осмысление современности и собственной судьбы. Отсюда – смелые поэтические сближения.

Автор делится накопленным духовным опытом, вовлекает в культурный диалог, по-своему причащает красоте. Образ ХХ – ХХI века хочет он запечатлеть в слове: фрагментарно, мозаично, с долей аллюзии, цитатности, где есть и откровенный вызов, и протест против классических форм. Помимо постмодернистских признаков, в книге Евгения Попова можно обнаружить и оригинальные черты, сближающие с сетературой. «<…> С перцем слова и с хрустящим песком, / Мороженым куском Новой Земли, / Пестицидами диссидентской братвы. / Магадан мой, в горле ком. / Так же нежные чувства сглотнул, / Глядя на тёплый земной шар, / Когда его покинуть рискнул И разглядел вселенский кошмар…» – будто кадры интерактивного кино пробегают перед глазами, настолько метафизически насыщенна эта многоликая картина мироздания. Недаром Ницше утверждал: «Человек всегда на краю бездны».

В стихах Евгения Попова заложен скрытый пародийный заряд, подобных текстов у него предостаточно. «Лишнее человечество завоюет само себя, / Разберётся с сосудами, перестанет сосать валидол. / Оставит нужное количество зомбияк, / А потом окончательно погрузится в футбол», – что-то здесь сродни черному юмору. Ироничный гротеск, сатира нет–нет да и мелькнут в отдельных строках, есть и горькая, очень печальная пародия настоящего: «Ребята, уходящие с поверхности, / Поверхностно глядящие на прошлое, / Из частных самолётов видят в местности / Убогое, паршивое и пошлое. // У них в программках пишется полезное, / И, взвешивая пользу килограммами, / Они себя, как ёлочку, обвешивают / Часами, бриллиантами и храмами», – где, пожалуй, сама литература – пародия на постмодерн. Автор близок и к художественным преувеличениям, этим загадочным и притягательным гиперболам. Петербургская поэтесса Нина Савушкина обожает подобные стилистические фигуры, с помощью которых создает свои выразительные образы, к слову будет сказано, чего стоят только ее стихи «Графини-вишенки»!

4

Причем интересно отметить и то, что книга «Открытое дерево» построена довольно прихотливо. На контрастах построена и наша жизнь, удивляя пересечением черного и белого. Углубляясь в ткань стиха Евгения Попова, дальше – больше находишь его тексты все прихотливей и прихотливей. Книга наглядно обостряет противоречия современной культуры и литературы, когда сталкиваются почвенная традиция и литература без канонов и твердых установок. Достаточно упомянуть в этой связи теорию литературоведа, профессора филологии Анатолия Андреева о «литературе цивилизации, литературе бессознательного, приспосабливающейся к проблемам человечества», познавшей и социоцентризм, и индивидоцентризм, и ультрамодное. Нечто общее выстраивает и Евгений Попов, создавая собственную экспериментальную литературную модель, тяготеющую к персоноцентризму. В нынешней ситуации затяжного духовного кризиса обостряется конфликт культуры и натуры. И автор ищет выход из этого массового тупика, и поэтический талант помогает совершать трансформацию происходящего, которое порой сложно описать критически. Не исключая элементы абсурда, карикатуры, от гротеска до сопереживания идет он, пытаясь концептуально объединить разорванные смыслы бытия, открывая при этом великолепное проживание вымышленной реальности, которая не кажется мифом. «Мы в линзе, приближающей к Вселенной, / Мы в памяти, летящей вслед молитве», – «Линза Вселенной» – название одного из разделов книги. Магическая линза, с помощью которой мы можем разглядеть массу невероятных вещей, увидеть хорошее и плохое.

Весьма оригинален и технический инструментарий, характерный для его творческой лаборатории, где налицо звукопись, повторы гласных и согласных, ассонансы и аллитерации. Наглядно представим зримый пример того, как автор собрал множество деталей и соединил их, показав возможности постмодернистской поэтики: «Не сразу, а постепенно / Когда-нибудь выйдем из тьмы. / Затянуты чёрной дырою, / Нырнём в этот омут лихой, / И новой звездою откроем, / Откроем одною строкой, / А может быть, словом единым / Затейливый, праведный мир — / Желанием неотвратимым, / И тихо вдруг заговорим, / Как будто звезда со звездою, / Влекомые Богом одним, / Склонясь над святою водою, / Под небом беззвёздным своим…» – совершив невозможное в одном стихотворении.

«По легкой ткани бытия», словно следуя изречению Владислава Ходасевича, Евгений Попов творит особый поэтический мир, впечатляющий новизной тем, раскованностью письма, в чем-то даже излишней витиеватостью мысли, открыто и активно вовлекая в спасительную ауру игры, при этом подключая интеллектуальный ресурс, таящий в себе еще столько творческих возможностей. Где забава и игра, там и риск потери смыслов, вызывающий за собой литературные изменения, как обратимые, так и необратимые, вплоть до уничтожения литературы. И все же поэт опровергает подобные опасения. «Легко спокойно жить на свете. / Но как спокойствия достичь, / Ведь в каждом новом человеке / Живёт нетронутая дичь», – вот так он совмещает культуру и натуру человека, ему не мешает ироничный взгляд на естественную природу вещей. А ведь «прошить стихию так тревожно», но и в то же время так захватывающе прекрасно!

Однако и игра бывает разной. «Обучая гимнастике слово, / Извлекая то корень, то суффикс, / Постигая Вселенной основу, / Иногда распаляясь, как Рубенс, — / Вдруг затихнешь заснеженным полем, / Заколдованный Русской равниной», – тут уже не просто игра, автор словно подключает дополнительные измерения, используя все элементы поэзии, все ее блуждающие смыслы, собирая все ее ассоциативные связи, все их цепочки. И как бы не обвиняли постмодернизм в разрушении вечной мифологии, представляющей Бога, Природу, Душу и Сущность, Евгений Попов идет к собственной религии, никоим образом, не отрицая ее божественной сути, которая присутствует во всем, что нас окружает. Убедитесь сами:

Выйдешь, послушаешь полночь, / Ветер вздымает корму.
Что-то родное припомнишь, / Глядя в могучую тьму.
Тихо скрипит мирозданье, / Горнее небо молчит.
Будто готовит восстанье, / Временем тихо стучит.

Роль религии в постмодерне приобретает специфическое звучание, что он диалектически подтверждает в других стихах, когда говорит: «Переведу на свой язык / Продукт материи нервозной. / Её контекст религиозный / Я ощущать в себе привык».

«Все знать и все забыть», – так считал Алексей Толстой, когда приступал к начинанию каких-либо дел и трудов. Как уничтожает время все прекрасное и неповторимое, так и Евгений Попов, начиная каждое новое стихотворение, прибегает к методу неординарного выражения чувств, когда эстетический критерий постмодерна обнажает обессмысливание жизни под напором дисгармоничного, безобразного. Мироощущение постмодернистских текстов автора поглощает тебя целиком, причем неизбежны и этические и эстетические пересечения. Известный критик Вячеслав Лютый в статье «Случайные черты» отмечает, что постмодернистская литература создает искусственную реальность, иную культуру, вписывающуюся в новый контекст, когда «в духовном смысле человек упрощается, а человечество стремится метафизически к нулю». Здесь в качестве альтернативы уместно было бы привести цитату Альберта Эйнштейна: «Вы думаете, всё так просто? Да, всё просто. Но совсем не так. Воображение — это самое главное, оно является отражением того, что мы притягиваем в свою жизнь». И Евгений Попов всякий раз опровергает традиционные представления, ломает устоявшиеся стереотипы, доказывая это в своих необъятных, пронзающих насквозь душу стихах:

Отчаянье приходит как спасение / В дрожании июльского дыхания,
И облаков застывшее борение — / Итог происходящего братания.
В замедленном движении над птицами, / Над городом, раскрывшимся трапецией,
Над бледно-сумасшедшими арийцами / Мы проплываем файлом Древней Греции.
И, уходя, как в космос, в расширение, / Распахиваем руки картой Родины,
Легко объединяя поколения / Указкой солнца, запахом смородины…
И в этом произволе жизни ветреной, / В смешенье света, лета и усталости
Нам слышен вздох, глубокий и приветливый, / Наполненный любовью, грустью,  жалостью.

Угадывается попытка нащупать желанную гармонию. И ему это удается. Несмотря на определенную недоступность эстетических задач постмодерна, культурная и художественная планка произведений Евгения Попова достаточно высока, хотя, думаю, автор явно понимает, что литература, создаваемая им, в широком смысле этого слова – не для читателя создается! Впрочем, намеренный риск, или даже сумасшествие, как ни назови подобное действо, не снимает с художника ответственности за изреченное слово. Ответственна и задача критика – найти баланс, золотую середину в двойственной ситуации – понять писателя, уловить момент исключительности его текстов, по возможности, прояснив феномен постмодерна неискушенному в этом жанре читателю.

5

Вековечная проблема выражения и невыразимости постоянно мучила настоящих творцов. И наша общая задача – четко выявить авторскую позицию, попытаться разгадать направление и содержание его мысли. Постмодерну не просто уйти от обезличивания человека и его природы. Весь вопрос в том, какую цену за свободу такой культуры должен заплатить литератор. Готов ли он платить по счетам, предъявляемым временем? Прибегая к яркой образности, представитель «минской школы», модный поэт Константин Михеев говорит о том, что «постмодернизм – похмелье на чужом пиру, сшивание в центонное одеяло лоскутьев чужого духовного опыта». Касательно Евгения Попова, он гость не случайный на этом вселенском пиру, причем гость, тоже испытывающий своего рода похмелье от самого постмодерна. Он является автором, по крайней мере, идеологически и эстетически претендующем на законный статус адекватного описания современной культурной ситуации. Возможно, не всегда все так происходит, на поверку зачастую на первый план выходят декорации, «интерфейсы», вызывающие чувство пустоты, кстати, весьма разной по качеству. Она может являть «хаос, когда родится танцующая звезда», как у Ницше. А может оказаться и черной дырой, зияюще-бессмысленной.

«Выйти на шлях, где сдуру годы растратил праздно / здесь и таит культура волчьи ямы соблазна», – непостижимость мира заключена в зашифрованных строках Константина Михеева. Поэзия непостижимого беспокоит и Евгения Попова, но он заполняет зияющую пустоту любовью к природе, к ее божественным творениям, заполняет созерцанием чего-то хорошего и светлого. Для него важно быть одним целым, не разъединенным с людьми. В мире давно нет единства, и архисложно находить его в искусстве и в литературе. «Не слышно птиц. Все накануне тьмы», – пишет поэт напряженные строки. Но есть и другие стихи, заставляющие принять авторский стиль, заставляющие услышать его трепетную душу, до самозабвения влюбленную в таинство поэтичного слова: «Примерзая к поэзии левым боком, / Правым чувствую тепло такое / Становясь термопарой, делясь пороком / С сидящей передо мной тоскою. <…> Я толпа, шевелящая телом неспешно, / Даже бегущая, разделяющаяся на единицы. / Самому на себя смотреть интересно / И читаешь выползающие из-под пальцев страницы».

Целый раздел в книге посвящен именно слову и творчеству – «Бегущие строки». Значение поэзии неизмеримо, и форма постмодерна в любом случае ничего не умаляя, наоборот может придать ей весьма оригинальное звучание: «Например, мы видим солнце… / Но дано лишь только строчке / Вдруг родиться и погаснуть. / Солнце может лишь светиться, / Солнце может лишь склониться / И завидовать, потея, / И помочь поджечь страницы, / Но погаснуть не сумеет. / Суждено ему светиться / Даже после нашей смерти. / В этом — наше предпочтенье», – поэзия сравнима с небесным светилом, она даже выше Солнца. Согласитесь, в этом кроется не только загадка, но и властная сила поэтического творчества. Строки Евгения Попова словно улетают в вечность, вне зависимости от избранной художественной формы и эстетических пристрастий, он целиком отдает себя служению слову, он проникнут верой в его великое предназначение, когда пишет, словно на выдохе: «<…> Л ети же подобно листу. / Хоть знает листва о полёте не много — / Она отзовётся на каждое слово, / На каждый намёк, на дыханье реки, / И даже на тень от наивной строки».

Самое главное, что Евгений Попов не забывает о магистральной истине, таящей в себе ключевой смысл, – о человеке, о его живой и страстной душе. Ради этого и создаются стихи! «Надо только ждать и расти. / Это уже потом приблизится небо, / Это уже потом станет ясно, / Что надо было ждать», – строки не требуют даже особой расшифровки, все предельно ясно и точно. Да, наша жизнь – бесконечное ожидание чего-то, а значит, есть и неизбывная надежда, когда, вступая в новый день, забудь о плохом и «радуйся белому листу бумаги, / Бородатому другу и его улыбчивой жене», радуйся тому, что «…всё-таки мы вместе. / И под корой асфальта / Ещё жива земля, / И душа наша слышит это. / Значит, опять есть надежда». Какие замечательные слова, напоминающие нам всем, что нужно радоваться, ведь «мы вместе», значит, мы есть друг у друга, значит, побеждает надежда, исключающая хаос, исключающая торжество бессмыслицы, надежда, собирающая все в единое целое, означающая то, что ты непременно «выйдешь на дорогу». И вновь отчетливо врываются в пространство книги лирические ноты: «Будем надеяться на удачу, / Будем светиться, как Север светит. / Будем шептаться, как дождик плачет. / Как продувает леса ветер». В поле зрения писателя вся вселенная, согретая его щедрой любовью. Или такое потрясающе красивое четверостишие, удивляющее классической легкостью, стилистическим совершенством: «Девочки бегущая строка — / Лучик, уходящий в облака. / Тянется летучее мгновенье, / Ангела любви прикосновенье».

Когда-то художник-авангардист Казимир Малевич попытался художественно и философски свести моменты целого в свой парадоксальный черный квадрат, сосредоточив в нем радикальное преображение мира, тем самым бросив обществу своеобразный элемент вызова. Модернисты всегда копировали свой взгляд на пейзаж, в отличие от реалистов, копирующих сам пейзаж. Точно также, работая на пленэре, создают свои поэтические картины и художники слова, используя мазки и кисти, рождая собственный обширный иллюстративный ряд литературных образов. Архитектура одной их первых восприняла в искусстве авангард и постмодерн. Конечно, все ультрамодное гораздо сложнее представить в литературе. Дух самого города Петербурга, дух его величественного места, когда все подчинено человеческой воле, когда все рукотворно, и когда архитектура стиха тоже беспрекословно подчиняется воле поэта, как чудо, как магия, – предстает в произведении Евгения Попова: «Белое Невы стоянье, / Берега стянуло льдом. / Сокращаем расстоянья — / Льдом идём. // Шелестит трамвай далече, / Пушка с крепости палит. / Этот путь печаль залечит, / Спутницу разговорит…»

Жажда нескончаемого движения ведет поэта, зовя в дорогу, где «то лебеди белые, / то праздники, то утраты», и замысел его безумно отважен, ведь Евгений Попов верит в жизнь и судьбу, явственно видя перед собой цель – передать читателю саму идею каждого прожитого дня:

                               Куда ни глянешь — / Всё войдёт в оборот
И обернётся родным, / Бессмертным, улыбающимся / И серьёзным.
Чем зорче глаз, / Тем больше увидишь в густой траве.
Ты поставишь книгу мою на полку, / Ведь и я, как ёж или как муравей
Тоже принёс в наш дом / Нужные всем щепочки да иголки.

Да, мы вместе с поэтом творим этот непростой мир, порой горький и странный, но такой притягательный и любимый, творим, точно зная, что «ничто никогда не кончается», имея свое неожиданное продолжение…

Людмила Воробьева (Минск)