По валунам своей памяти…

(Некоторые размышления о прозаической книге В. Меньшикова «Жизнь моя печальная, шальная…»)

Еще в период подготовки рукописи к печати автор попросил меня написать небольшое пояснительно-информационное вступление к ней, что я и сделал. В частности, счел нужным отметить такой биографический факт, что Владимир Меньшиков формировался как поэт и прозаик прежде всего в областном Волхове и только в начале 90-х годов переехал в Петербург, в котором достаточно плодотворно продолжил свою литературную деятельность. Но родной пролетарский городок помнит постоянно, ведь это просто необходимое качество для писателя – не забывать свои истоки, свою реку Волхов, на которой стоят такие индустриальные и культурно-исторические глыбы как Волховская ГЭС или как первая столица России – Старая Ладога.

Именно с двух историй о неординарном житье-бытие довольно молодого Владимира Меньшикова в Волхове и начинается книга «Жизнь моя печальная, шальная…», состоящая из нескольких повестей и рассказов, сюжетно охватывающих большую часть жизни автора, примерно с 1982 по 2017 года. Все эти небольшие произведения написаны на основе действительно происходивших событий, драматических или остроконфликтных, имеющих как личностный, так и общероссийский масштаб. В первой истории, являющейся сокращенным вариантом повести «Политзэк», рассказывается о том, как молодой герой, прочитавший антибрежневские стихи с площадной городской трибуны, оказывается арестованным и этапированным сначала в «Кресты», а потом в ленинградскую зону «Яблоневка»… По ходу ознакомления с последующими повестями и рассказами читатель узнает о работе автора в районной волховской газете, пролетарием на Кировском заводе, экспедитором-курьером и об его эксцентричных попытках установления ура-коммунистической власти в Петербурге (повесть «Буденовка») и языческой власти – в Старой Ладоге (повесть Языческая столица»), а так же о личном противоборстве некоторым недружеским выпадам в литературной среде.

Книга по большей части автобиографична, иногда напоминает Дневник, нередко публицистична, но и художественность не изгнана из дома-произведения, словно расцветшая, но своенравная дочка, которая вкупе с многими зрительными образами и развернутыми метафорами помогает сделать «прозу поэта» привлекательно-интригующей для читателя.

Владимир является писателем весьма своеобразным. Методологической новизной в подаче материала в его книгах является то, что он сориентирован совершенно на другую (употребляя лексику Меньшикова) сигнально-знакомую систему, чем обычно пользуются авторы. Для своего длительного, «правильного» и темного продвижения автор выбирает важные именно для него даты и вехи, определенные идеологические, религиозные и небесно-земные знаки. Взяв в свое время за отправную точку не округлую и очень красивую дату-цифру 2000(миллениум), а последующую (2001 г.), начал планомерное и размеренное продвижение по змеино-звериному, животно-астрологическому 12- знаковому циклу (кругу) к другой вехе (маячку) – (2012 г.), которая, как потом оказалась, являлась годом предполагаемого Конца света.

В принципе это схематизм, хотя он как раз и является важной стороной творчества Владимира Меньшикова. Работая в системе почвенно-небесных знаков, в пространстве реальных и астрологических координат, автор кроме основополагающей сюжетной линии четко обозначил так же рабоче-крестьянскую, столичную (Москва-Петербург-Старая Ладога), Кировскую (заводы имени Кирова в Питере и Волхове) и другие, в том числе и любовную, линии…

Хотя писатель постоянно называет тех или иных представителей астрально-животного цикла, например, Змею, Кролика, Крысу, Дракона, события книги развиваются совсем не в «зоопарковых», но в исторических и в просто жилых районах Петербурга. Взять легендарный Форельский треугольник, а это небольшая территория, «пролетарский городок», где проживает автор, расположенный неподалеку от Автово и Кировского завода Петербурга, – выполняет функции русских Бермудов, где тонут рабочий класс, русская литература, белая раса (русские вместе с немцами), так как на бывшую «германскую слободу» (хотя еще и не Конец света) десантированы в большом количестве инопланетяне-с азиатской внешностью.

Героем некоторых входящих в книгу произведений (повести «Год Змеи», «Коммуналка») является сам автор, уже в немолодом возрасте работающий на Кировском заводе, а потом курьером и распространителем печатных изданий. Он этакий красный Старьевщик, но не тот, кто собирает старое, не утильщик, не грязный коллекционер сталинских плакатов и фантиков, а живет или даже доживает с этим старым, советским и не собирается от него отказываться или избавляться. Так он запрограммирован с младенчества, и его уже не перезагрузить, как бы не старались средства массового зомбирования и переиначивания. Старьевщик – это человек в годах, он еще культовая фигура, но уже не символ времени, а конкретный и совсем не редкий носитель атрибутики и коммунистической идейности… Даже кладбища в повестях Меньшикова – вовсе не символ прошлого, якобы изжившего себя. Наоборот, сюжетные пути-дорожки подводят к мысли, что кладбища – это «живые места» Петербурга, а всякие блистательные буржуазные супермаркеты – вотчины мертвечины. Понятно, что нам предъявлены нонсенс, нестыковочки, недоразумения. Почти всё стало гротескным, трагикомическим в нынешней России: средне-статистический юморист многократно превосходит по статусу и полученным гонорарам лирика, лавочник – ученого или «авиаконструктора Лавочкина», а священник – зоолога С. Вя. Щенникова. Что же делать? Да жить, как автор утверждает в повести «Буденовка», вопреки антизаконам и антитезам, не особо поддаваться искушениям попасть в прижизненно-загробный «Чудо-Рай», быть живым человеком, встречаться с женщинами, оставаться здравомыслящим, не швырять петербургские каменья в ленинградское красное прошлое, а не то оттуда выстрелит танк Т-34. Кстати, образ танка, неподвижно стоящего на постаменте Кировского завода и стреляющего в неблагодарное настоящее, является переходным, перемещающимся по замыслу автора из одной повести в другую.

Немалую часть своего писательского внимания автор посвящает сельским просторам с их избами, полями, тракторами. Он сам, являясь главным героем некоторых повестей, будучи замшелым поисковиком изначального, сверхнационального, древнего, неизменно проявляет повышенный интерес к научно-техническим достижениям человеческого разума, пускай не новым, даже устаревшим, но грохочущим, действенным, преобразовывающим. При помощи краснозвездного танка и трактора, а так же используя лошадиную и медвежью тягу, он все еще пытается вытащить Россию из желтого болота олигархического капитализма. Для него главное Несмирение, Непокой и стремление, чтобы до самого последнего момента что-то гремело, рычало, шипело, хлопало. Владимир Меньшиков – это своего рода движок. «Вновь звучит за кладбищем движок, словно бьется там живое сердце». Движок тарахтит, дымит, режет глаза и слух, пыхтит, чихает, но если остановить его, то прекратится подача энергии, победит тьма. Движок громок, вокруг него говорят на повышенных тонах, матерятся, чумазо улыбаются. Дергают за шнур и заводят прозаика. Но писатели сами заводятся с полуоборота!

Владимир Меньшиков сочиняет как прозаические, так и поэтические произведения, хотя одновременно талантливо писать в двух основных литературных жанрах трудно.

Безусловно, автор, поработавший с десяток лет в прозе, кое в чем преуспел, стал более качественным в изобразительности и в стилистике, но по-прежнему слаб в композиционном построении произведений, сюжеты и фабула однообразны, расстановка героев порой не выдерживает критики, а до «романного сознания» ему – как до луны. Но зато, как всегда, качественны тропы, сравнения, идеи, а в предлагаемой книге отчетливо обозначились мощные, развернутые – из произведения в произведение – метафоры о писателях-звероискателях, о Новом Черном человеке, о летающем снаряде, выпущенном из уже упомянутого танка Т-34, стоящего на территории Кировского завода…

В принципе эта книга о чистом и грязном в жизни. Реальность не спросит, и если сами лично не прозондируем ситуацию, то действительность вывалит перед тобой столько проблем и дерьма, что разгрести будет невероятно сложно. Про это собственно и повествуется в каждом произведении данной книги. В повести «…урналист» героине выпадает «счастье» вдохновенно постоять над вонючими канализационными люками, а в «Коммуналке» где герой заходит с «виней» подкладывают в святом Петербурге настоящих свиней. В отрывке «Похороны» – целый список, целый ряд гробов с телами внезапно почивших деятелей политики и культуры…

Страна-свалка? Чего здесь только не навалено из старого и нового, из «низкого» и «высокого», из технико-материалистического и духовного, из советского и буржуазного. Полный плюрализм. В свалке легко обнаружится любая теория, любая бытовая штуковина, любая религия, любые отходы, какие душе угодно…

Но это только кажется, что в стране нечто старое и вроде как отжившее захоранивается, утилизируется или сжигается. Здесь не смогли когда-то похоронить капитализм, теперь не могут похоронить социализм. Призраки былого и настоящего не валяются беспомощно и безобидно, словно тряпичные куклы, под ногами, а энергично бродят, наступают на ваши ступни и пятки и однажды смогут наступить и на ваше горло.

Не думайте, что если дерьмо лежит перед вами, то вы можете считать себя состоявшимся победителем этого самого дерьма. У дерьма имеется способность перетрансформироваться, перезагрузиться и превратиться в сладкий кондитерский крем.

В произведениях Меньшикова – на контрасте – помимо так называемой «производщины» имеется очень много театральщины. Автор может выставить для публичного выступления кондовый медвежий хор в самом центре нынешнего прозападного Петербурга. Одна из глав в повести «Буденовка» так и называется «Деревенский балет», но сам же поэт в начале предполагаемого представления разметает, сшибает весь театральный реквизит, антураж, декорации Большой Оперной Деревни, немедленно проявляясь как тот же Николаев с его бесконечными издевками над «правильным официозным искусством». Сценическое и поэтическое пространство захлестывает правда заводов и полей, от которой хочется по-сумасшедшему кричать зимней ночью.

Но глядя в черное небо, автору удается, высмотреть в его недрах Мистические знаки, Тайные Ордена Луны и Атлантики, космонавтов оккультной Европы. Впору хвататься за голову и бросаться в бездну, чтобы разбиться об какой-нибудь треугольный метеорит или астероид. «Ас ты Родины» – «астероиды».

Конечно, Меньшиков не является асом такого непростого литературного жанра, который все время норовит утянуть к земле, к реалиям, – каким является проза, но читать его интересно и полезно.

Он как прозаик работает в размере «длинных коротких историй» (маленькие повести, большие рассказы). Ведущая линия – поисковая, главный герой настойчиво ищет Человека, Ангела и Зверя все в тех же, облюбованных автором лесах и деревнях, городах Волхове и Петербурге. Да, да, Зверя, для подтверждения чего прочтем отрывок из его повести «Буденовка»:

«Меня самого прямо-таки зазомбировало, зашкалило на Русской победе. А чтобы ее убедительно, а не призрачно одержать, требовалось сделать многое: укрепить кровь, усилить энергетику, собрать неустрашимых войнов-победителей по типу буденовцев не боящихся идти в битву. По сути русскому народу на полном серьезе предлагалось (и мною тоже) стать язычниками, Зверями. Я даже стих написал под названием «Звери Победы», который начинается с таких строчек:

Я хлопнул тонкими дверями
И по тропе пошел, пыля.
Сельчане стать должны зверями,
Смотря на дикие поля?

Создать условия средь пашен,
Чтоб операции вести
По пересадке людям нашим
Когтей жестоких и шерсти.

Стоять столам для хирургии
Вблизи голодных деревень?
Пусть стонут села дорогие,
Пусть осыпается сирень…

… Еще до 2000 года, а именно в этот год я стал – безнадежно поздно – заниматься прозой, относительно молодые питерские писатели Столяров, Крусанов, Овсянников, Бояшов и другие занялись насущным, философско-злободневным Поиском Зверя. Прочитайте у Крусанова «Укус ангела» или «Ворон белый», у Столярова «Сад и канал», у Овсянникова «Зверь Апокалипсиса», у Бояшова «Танкист». Больше моим литературным принципам и идеям соответствуют бояшовские Зверь-танкист и Зверь-советский танк, которые бесстрашно и самозабвенно бились за нашу Советскую Родину! Бояшовские Герои, несмотря на то, что бронированные или до невероятной степени обожженные, являются одушевленными, они проходили дорогами текста не только как Звери разрушения, но, в первую очередь, как Звери победы и послевоенного созидания.

Да, ровно в 2000 году начал свой личный поиск Зверя. Он у меня другой, прежде всего Русский. Он у меня цикличный, в него как бы вмещаются все звери, животные, пресмыкающиеся 12-летнего животно-астрального периода 2001- 2012 г.г. Змея (2001), Конь, Обезьяна(2004)… Тигр (2010), Крыса… Последний – Дракон (2012). Каждый год я беру отдельного по строго заведенному порядку представителя этого цикла, пишу о нем, о себе и о своей очередной подружке небольшую повесть. То есть мой Зверь такой коллективный, собирательный, ха-ха, может быть, даже общечеловеческий. А в 2017 году, на который снова назначен Конец Света, всех этих циклистов-мотоциклистов и, надеюсь, меня тоже Ной ждет на своем легендарном корабле. Тогда, даже если и не потребуется судно судного дня, постараемся подвести итоги. А пока в ходу только промежуточные представления.

Если говорить о фронтальных поисках Зверя, считаю удачным наш мужицкий заезд из Волхова в Старую Ладогу, отраженный в моей повести «Языческая столица», в которой мы, приехав в первую русскую столицу, привели там к власти Русского Зверя, установили языческую разумную власть. А взять мою идею возведения на берегу седого Волхова стометровой статуи Медведя, которую предложил изготовить из алюминия, выпущенного на ВАЗе?..

Вообще-то Поиск Зверя ведется давно. К таким поисковикам-исследователям относятся и Андрей Платонов, и братья Стругацкие (Сталкер), и т.д. Просто имеется Зверь катастрофичности, а есть Зверь патриотичности.

И вот теперь мне на улицы Петербурга захотелось выпустить Зверя Справедливости…».

Петербурга в книге много. Вполне справедливо будет отметить, что некоторые произведения в ней созданы в традициях «магической петербургской школы», заложенных еще Гоголем и Достоевским, где фантасмагория и есть действительность, а повседневность воспринимается как нечто потустороннее, иррациональное (произведения «Буденовка», «Крещенские дожди» и другие).

Книга написано ярко и образно. Уверен, что она найдет своего неравнодушного читателя.

Алексей Федоров