Штрихи к творческим портретам петербургских авторов

 1
«Не сравнивай: живущий несравним»

Эти слова, сказанные поэтом Осипом Мандельштамом, можно отнести и к петербургским писателям, каждый из которых индивидуален и своеобразен, и голос каждого не теряется в бесконечном полифоническом потоке, а выделяется ярким неповторимым звучанием. Достаточно многоцветное полотно современной поэзии и прозы, благодаря пестрой художественной палитре слова, нивелирует многие имена, делая их невидимыми. И лишь отдельным авторам, обладающим яркими личностными качествами, удается не затеряться в неимоверном потоке пишущих. Петербург всегда отличался уникальной литературной школой, определенной литературной средой, стремящейся отразить разнообразные творческие процессы. «Классические пустыни Петербурга» – так называл этот город Владимир Набоков, имея в виду не только его архитектурные просторы, но и безграничное влияние на другие культуры.

Широкий диапазон возможностей современной русской словесности представляют такие петербургские писатели, как Алексей Ахматов, Борис Краснов, Ирина Моисеева, Нина Савушкина, о которых и пойдет речь в данных литературных зарисовках. О них говорить сложно, потому что это авторы достаточно известные, и одновременно просто, потому что все они объединены понятной и близкой тематикой: человек, его счастье, свобода и любовь, Родина. В их творчестве прослеживается единый лейтмотив – достижение подлинного искусства, когда возможно поднять обыденность до поэтических высот. Все они устремлены к философскому постижению сущности вещей, предметов и явлений, постижению одинокой человеческой души, поиску себя в этом мире. Здесь привлекает и интересен момент маргинальности, бытующий в литературной среде Петербурга, не исключенный и у наших авторов, являющихся признанными мастерами слова. Но наиболее важно другое. Иосиф Бродский обращал внимание на то, что «у каждого крупного поэта есть свой внутренний ландшафт». Отрадно, что таким внутренним ландшафтом и в произведениях петербургских художников слова стала русская почва, русская земля, Россия. Поэзия – особое искусство, способное преображать и нас, и окружающий мир. И каждый автор, чтобы достичь желаемого прежде всего должен ставить перед собой задачу и видеть конечную цель; в поэзии главная задача – «нравственное совершенствование человека», как когда-то правдиво заметил Варлам Шаламов, а далеко не вдохновение, которому приписывают излишнее значение, в чем заключается большое заблуждение.

Постараемся уяснить основополагающее: для понимания писателя есть только его текст, первооснова литературного исследования, а дальше допускается продолжение прочтения текста внимательным и вдумчивым читателем, возможно, дополненное личной фантазией критика, завершающего повествовательную канву. В художественном отношении не все тексты равноценны, некоторые художники творят вне канонов и правил. В то же время их разноплановость гармонична, так как есть точки соприкосновения в познании бытия, есть крепкая связующая нить с историческим прошлым страны и философское осмысление ее будущего, на чем уверенно держатся и созданные ими произведения. Мы видим не только диалогические пересечения творческих судеб, но убеждаемся, что поэзия и проза могут быть межкультурным диалогом, сближающим людей.


2
«Без муки совершенства не бывает»

Видимо, так определилось в творчестве Алексея Ахматова, что в его поэзии сложилась не отдельная и не случайная, а целая эстетическая система. Его авторский сборник избранного «Работа с любовью» – итог работы за треть века – включает лучшие произведения из поэтических книг: «Солнечное сплетение», «Камушки во рту», «Сотрясение воздуха», «Воздушные коридоры».

В книге «Солнечное сплетение» уже четко обозначена проблематика философии бытия, искусства и творчества. Ты сразу попадаешь во власть его текстов, где неожиданные тематические узоры проступают зримо и выпукло, будоражат воображение, возрождают энергию памяти. И самые простые вещи могут рассказать о многом, если, конечно, суметь заставить их заговорить, проникнуть в их суть, что и удается автору. Вот, какой точный психологический рисунок выходит из под его пера, где отнюдь не вещи, не материальное, а правит сам дух, и он непреложный хозяин положения, придающий аморфным вещам смысл, вдыхая в них жизнь и свой творческий порыв:

Мой быт, я знать иного не хочу.
Я знал иной, но я им сыт по горло,
Там аккуратно, словно в пачке сверла,
В серванте рюмочки и блюдце под свечу.

Там и паркет трещит, как тонкий наст,
И люстры скальпель зеркало буравит,
А здесь тетрадка маленькая правит,
Где строками измерен каждый час.
……………………………
Мне нужен угол и неяркий свет,
И, на худой конец, пойдет фломастер,
Я сам достойных дел достойный мастер,
А вещи – лишь неточный инструмент.

Жизнь, находясь во власти совершенного искусства, преображается в произведениях Алексея Ахматова, словно по мановению волшебной палочки, подчиняясь извечным законам Красоты. Получается, как утверждал английский писатель и эстет Оскар Уайльд в трактатах сборника «Замыслы», что «не искусство следует жизни, но жизнь подражает искусству». Эти две ипостаси в процессе слияния становятся одним целым. Разве поэзия не та же живопись, разве она не музыка, звучащая в душе?! В стихах автора мы находим постоянное сочетание поэзии, музыки, живописи. Сегодня уже сложно принимать стихи, наполненные героическим пафосом, но пафос прославления искусства воспринимается естественно, благодаря тому сильному эмоциональному эффекту, которое свойственно всему прекрасному. Каждая встреча с шедевром дарит радость, прорыв в иные блистающие миры, а еще дарит изумление перед человеческой гениальностью. Будто получив восхитительный удар в сердце, его лирический герой вдруг находит то, о чем так долго тосковала душа, когда неожиданная встреча превращается в настоящее открытие: «Я был на выставке портретов, / Все лица, лица без конца. / И правилен в них выбор света, / И масло капало с лица… / И вдруг легко и одиноко / На чистый лист острей ножа / С какой-то тайной подоплёкой / Легли студеные глаза. <…> Молчанье в залах. Пуха легче, / Плыла за окнами метель, / А здесь владела даром речи / Измученная акварель…» («Портрет»). Как свободно, непринужденно автор вводит нас в «святая святых», творческую мастерскую художника, талантливо приоткрывая завесу тайны в стихах «Старый художник»: «По центру зайдет или с краю / (Он чувствует, где перевес) / К холсту, как к переднему краю, / С палитрою наперевес. <…> И снова укол за уколом, / И холст, и художник в крови… / Он жить полотно заставляет / И сам только этим живёт». Утонченно чувствуя искусство, будучи крайне наблюдателен, А. Ахматов раздвигает эстетическое пространство художественного мира, в его поэзии оно безгранично. «Врубелевский пан» – живописное полотно, о котором он напишет, что «здесь хозяин только Врубель», хотя такое ощущение: поэт и художник творят сообща. Проникнуть в глубины творческого процесса дано не каждому. Глаза художника видят больше, его зрение острее, чем у обычных людей, ему подвластны другие измерения, даже нечто метафизическое: «Июльский день идёт на убыль, / Холст начинается с аза, / И кисти окунает Врубель / В полуоткрытые глаза. / И синеву переливает / На самое глазное дно, / Он это дело чётко знает, / Он с демонами заодно…» Сюжетная линия, где центральное место занимает портрет, в поэзии, согласитесь, – дело сложное.

Надо сказать, что у А. Ахматова поэзия становится частью и живописи, и музыки, его «классические образы» перетекают в бесконечность. Этот союз вечен, как вечно и само искусство. Действует закон сообщающихся сосудов: музыкант должен быть поэтом, а поэт музыкантом. Музыка обладает универсальным языком человечества, под ее воздействием создаются поэтические произведения, воскресают вновь гениальные лики: «Я с Бахом был на «ты»… / И близок был, как ни с одним поэтом…» – подтверждает автор. Звучит, разделяя «пространство на кубы», его поэтическая «Филармония», в которой правит «Бах – геометр вселенной», отчетливо вычерчивая свои «нетленные фуги». И даже в январскую стужу, когда разыгралась метель «от Гатчины до самой Луги», пишется импровизация «на темы Шопена, вьюги и судьбы». Неповторимое звуковое многообразие накрывает грандиозная Девятая симфония: «Оглох не сразу Людвиг Ван Бетховен <…> Малейший звук в нём немота карала, / Молчанием рояль, как прорубь льдом, свела, / Но в нём Девятая симфония звучала / И непонятно чем ещё жила!»

Легко, непроизвольно создается и вселенная, когда «нарисовали всех богов / и мироздания    картину», возвращая к ветхозаветным временам, создается с надеждой на торжество добра и разума, ведь всё уходит, и лишь природа человека остается неизменной. А. Ахматов не изобретает головокружительных сюжетов, а просто описывает текущую жизнь, совсем не претендуя на величие, но описывает так, что в подтексте прочитывается свой секрет.    Ложится на душу и трогает сердце хороший литературный слог, которым он владеет безукоризненно. Здесь важны мельчайшие подробности и детали, любимые приметы человеческой жизни, в которой все значительно, когда хочется быть в ней и длить «полёт этих дней»: «Просыпано время, как просо, / И тысячи зёрен в горсти. / Но как подозрительно просто / Даются и жизнь, и стихи <…> Ведь счастье не длится так долго, / И чем мне прикажешь платить / Всю тяжесть безмерного долга / За право писать здесь и жить». Или представьте себе подобный натюрморт, пронизанный трогательными моментами, без которых невозможно и не будет полным наше земное существование: «Чуть дымятся на кухне оладьи, / и окно отразилось на хлебном ноже, / И нахохлился кактус в коробочке из-под мыла».

А. Ахматов сочувствует своим персонажам, по-доброму рассказывая о их судьбах, стремится их понять, такая человечность подкупает в авторе, способном воспроизвести достоверный психологический портрет конкретного образа, зацепить за живое, заставить задуматься, остановиться, хотя бы на мгновенье. Вот, например, две женщины, нарисованные художником слова так блистательно ярко и ослепительно зримо: первая, олицетворяющая уверенность и силу в своей красоте, «самодостаточна, небрежна», «идёт к реке», «не к берегу, не к побережью, / а вдоль по жизни налегке…»; другая, растворившаяся в горьком одиночестве, которое «уже сменить не против», «живёт уж двадцать лет / одна в двухкомнатной квартире», «но что-то есть в её душе / непоправимое такое, / и сладенькое, как дюшес, / и в то же время болевое».

Между тем, центральное место в творчестве Алексея Ахматова занимает тема слова и стихосложения, то, во что он полностью погружается, и где отчетливо и наглядно проявляется его мастерство. «Высокую поэтическую культуру» автора весьма точно отмечал известный критик и публицист Виктор Топоров. При всей противоречивости Топорова в данном случае с ним нельзя не согласиться. Свою творческую концепцию поэт излагает в произведении, которое так и называется «Стих». Приведем его текст, не нарушая целостной структуры, чтобы почувствовать биенье сердца автора, ощутить пульсацию мысли:

И тугоплавко слово, и смысл угловат,
Никак ему не втиснуться в размеры,
Но тем дороже он других стихов сто крат,
Когда всю плоть его шатает жизнь без меры.
Когда в нем тайна есть и черная вода
он диктует нам законы и порядки,
Когда стих сам судья себе и всем, когда
Одной строфой словарь уложен на лопатки.
Когда прямая речь умышленно тиха,
Но в ней второе дно бунтует и клокочет,
Артериальное давление стиха
Вдруг распирает стенки тонких строчек.
И разве же стихи «на радость вам и мне»?
Стихи на бедствие, они почти на пытку,
На боль и на последнюю попытку,
На право умереть и жить вдвойне.

Пожалуй, сложно сказать лучше. Впрочем, о тонкостях творчества А. Ахматов может говорить долго, подробно, да и сам автор продолжает говорить о судьбе поэта и поэзии, словно на одном дыхании, в котором жизнь и творчество неразделимы: «Писать как жить, не думать ни о чём, / Сводить всё к рифмам, столь же неизбежным, / Как ветер, дождь…» Но есть и ответственность за изреченное слово, и каждый художник не должен об этом забывать, творческая личность не существует сама по себе, о чем и пишет А. Ахматов: «И кажется, что слово неподсудно, / Хотя на самом деле ждёт суда». Литература – особый вариант проживания бытия, спасающий не столько от «монотонности», сколько от «беспредельного» хаоса, даже тогда, когда, по словам поэта, «немного способов у нас, увы,  / держаться на воде российской речи». Мир поэзии манит и не отпускает: «Я тайком от домашних засяду за чтенье стихов», – признается он, веря, что его «земной алфавит / лишь со звёздами будет брататься» и желая, чтоб строки стихов «таили свет под оболочкой». Собственное жизненное и творческое кредо А. Ахматов выразил образно и красочно, благодаря художественным сравнениям, так в произведении «Кувшин», проводя обобщенные философские параллели, когда ничего на земле не происходит случайно, ведь есть истоки всего, имеющие смысл и значение. «Без муки совершенства не бывает», – заключает автор. Чтобы узнать истину, нужно немало испытать, познав грани жизни, подойти и к ее последнему рубежу, а пока: «кружится кувшин, встав на гончарный круг, / И горлышком сверлит недвижный воздух. / Не просто лепится, растёт из наших рук, / Как деревце, но он ещё не создан…»

Краски и свет психологического пейзажа, созданного самой природой, волнуют художника слова, который ведет в своих поэтических «Вариациях» «с природой разговор равновеликий». Можно заглянуть, захватив кисти, и в его «Таврический парк на просушке ранней весной», заглянуть туда, где «сильная музыка зрима / веток, корней и стволов», и попытаться, сгорая от желания, все это проиллюстрировать самому.    Цветовая насыщенность строк сопутствует и дачным зарисовкам, и ботаническим наблюдениям поэта-философа, самозабвенно влюбленного в жизнь. Отсюда и редкие ассоциации, во всяком случае, не встречающиеся в стихах других авторов. Например, одна из них: «У сиреневой сирени / стеариновый оплыв». Так же по-своему «непостижно», «недостижимо», «невозможно» он рассказывает о рисунке, сделанном сангиной: «Там клён под тёмно-красной кожей / Вытягивал венозно ветки». Необычная картина за стеклом, будто отразившийся в ином световом пространстве, где мир двоится, рассыпается на части, «но не разбить стекла при этом / и не дотронуться до клёна», ведь весь пейзаж «слагался постепенно / из красных капель неподвижных».

Книга «Камушки во рту», написанная в 1993 году, характерна более углубленным философским подходом и аналитическим взглядом на жизнь. Автор создает колоритные картины, во многом гротескные и натуралистичные. А жизнь – «кроссворд, что нам вовеки не решить, / не прибегая к помощи созвучий». Значит «тайны бытия» могут быть сокрыты и в слове, когда в «слово можно предельно воплотить уже / то, что безмолвно и неточно / всегда мерещилось душе». А. Ахматов, классически владея поэтическими законами, не останавливается в этом вечном совершенствовании, ведь нет предела творческим возможностям, как нет и легкого творчества, если оно настоящее. «Одна отрада, что не гаснет слово», «стихи пишу я, будто рою противотанковые рвы», – таким образом объясняет автор каждодневную работу, составляющую суть жизни. А счастье – плохая тема для писателей, потому что у счастья всегда однозначная и исчерпывающая почва. «Чем неустроенней душа. / Тем строки все точней. / Тогда и пишешь, чуть дыша, / И проще, и честней. / И совершенней звонкий стих / Прозрачнейшей воды. / Когда страданий за двоих / И за троих беды». При всей трагичности бытия, художник должен нести и радость, завершая повествование, если не апофеозом, то, по крайней мере, жизнеутверждающим финалом, что и прочитывается у А. Ахматова: «И вот тогда спасает слово, / Которое надёжней крова, / Когда уже ни сил, ни слов. / Оно – предвестие свободы, / Как до отчаянья, доводит / До самых болевых стихов».

Однако жизнь напряжена до предела, присутствуют в ней у поэта и острый накал чувств, и поразительные определения состояния природы, диктующих нам свое настроение: «Дуб, словно болт, в ландшафт холодный ввинчен», «Механика природы так проста…/ Тяжёлый лес как будто обесточен. / Трудней дышать. Под сердцем пустота». Логика человеческого мышления подчинена логике природы, и лирический герой А. Ахматова пристально вглядывается в окружающий мир, постигая «психологию природы»: «В ту зиму я подолгу наблюдал / Природу и ходил подолгу следом / Сам за собой, за тенью и за снегом, / Что с облака по ниточкам сбегал». Приходят на ум аристократические пристрастия русского писателя Владимира Набокова: он слыл любителем бабочек, шахматных задач, скрупулезным исследователем природы и неутомимым путешественником. Что-то похожее встречается и в стихах А. Ахматова, где только диву даешься чередованию изумительных коллажей из жизни растений и насекомых. В книге «Сотрясение воздуха» есть раздел «Ввведение в энтомологию», там целое царство насекомых, в котором человек «не предусмотрен природой». Увлекательно во всем искать «причинные связи», когда «душа до дна дойдёт», чтобы в конечном итоге понять, что жизнь – шахматная игра: «И так по жизни на рожон / Ломился по диагонали, / Как ходит деревянный слон. / Владея белыми конями».

Самая значимая книга А. Ахматова – «Сотрясение воздуха» – эстетическая и философская программа поэзии, как охарактеризовал ее петербургский писатель и критик Геннадий Муриков. В ней немало достойных и знакомых тем: язык и слово, история, человек и природа. Авторская среда – интеллигентно-интеллектуальная, основанная на проверенных временем классических и эстетических традициях. Сформировав определенную творческую концепцию, А. Ахматов скажет, заметим, не без пафоса: «И стиль, что я сам себе выбрал, – высок». Но отнюдь не просто данному постулату и соответствовать. Самоирония, извечная «русская грусть» сквозят в его стихах, когда в непонятном мире «всё действительно возможно», хотя по-прежнему истинным счастьем для творческой личности остается труд. Ещё Кант заметил, что «работа – лучший способ наслаждаться жизнью». И А. Ахматов не исключает этого: «Работа реально спасает / От полной потери себя / И щёлочку сверхбытия / Над нами слегка открывает», – подтверждает он. Стихи порой пишутся не для кого-то и даже не для себя, а стихов ради. За написанное приходится расплачиваться, ведь словесность – штука коварная, она не прощает вольностей и игр с языком, здесь важна та грань, которую нельзя преступить. В оригинальной и харизматичной форме автор рассуждает о родном языке в стихах «Чистая филология». Раствориться в стихии языка – не значит покорить его. Ведь даже гениям не всегда это удавалось. Муки стихосложения преследуют всех поэтов. Жизнь людей состоит из символов, а язык – тоже символ. Очень осторожно нужно строить новый мир символов. Видимо, не зря А. Ахматов образно и метко замечает, зная, что достичь окончательного совершенства невозможно: «Родной язык – мне отчим полупьяный. / Я – пасынок, я мельче и слабее. / Но снова с ним права качаю рьяно, / И скоро, видно, получу по шее».

Хочется подчеркнуть, что стихи А. Ахматова лишены какой-либо политизации, но сделав «прививку мистикой» и начитавшись вдоволь эзотерической литературы, он говорит и о стране, и о ее людях неприятную и горькую правду, как в стихах о ветеранах, один, из которых убог душой, другой, к великому стыду, стал ненужным своей стране. На фоне такого тематического разнообразия вдруг прорывается и «гражданский стих», хотя к нему у поэта особое отношение. Вот, что он пишет: «Гражданский стих, припудренный, мучной, / Без компромиссов вымученный честно. / Я знаю, как рождается такой, / Как в сборнике ему бывает тесно…» и далее: «Гражданский стих – чудовище, урод / В семье российского стихосложенья». Сложно согласиться полностью, ведь и гражданские стихи можно написать по-разному, тому масса примеров в литературе. Вот, как говорит о гражданском значении пушкинского стиха известный русский поэт Анатолий Аврутин: «И чтобы ни творила воля злая – / Не Пушкин жил в эпоху Николая, / А Николай при Пушкине царил». Не убавить – не прибавить. Не думаю, что А. Ахматов чего-то здесь не понимает. Обладая высоким поэтическим уровнем и особым чувством вкуса, он слишком погружен в себя, в свой внутренний мир, предпочитая соприкасаться с чем-то более усложненным, возможно, устав от «правильных истин». Постараемся понять его точку зрения, ведь требовать от поэта гражданской позиции не всегда правомерно. И, как ни странно, петербургский писатель Михаил Аникин, автор новой книги «Русскiй романъ», читая, в свою очередь, книгу Алексея Ахматова «Моего ума дело», уличил его в подобострастном отношении к ушедшей эпохе, в том, что он «всё ещё не переболел коммунизмом». Любопытно, куда заводит нас слово в том или ином случае. Разве нынешняя эпоха оправдала наши ожидания? Здесь не помешает некоторым освежить в памяти и социально-философские романы ученого и писателя Александра Зиновьева.

Собственно, А. Ахматов и ведет разговор о потерянной стране в своей книге «Воздушные коридоры», а также в новых стихах, где зримо проступает эпоха, оставшаяся в двадцатом столетье. Отзываются горечью справедливые строки: «Нас продали оптом, почти что задаром / Красивая рыба сгнила с головы», «Как гениально нас надули / Свободным сексом и джинсой». А ведь действительно мы сами виновны в развале общей державы, которой уже нет более двадцати лет, о чем пронзительно и говорит поэт: «Как было страну полюбить тяжело, / Когда она в силе и славе / Над частью шестой простирала крыло, / Грозя недовольных ораве…/ И как невозможно её не любить, / Когда закрома и карманы / Пусты и ленивый лишь не бередит / Её незажившие раны».

Алексей Ахматов, несмотря ни на что, предпочитает следовать традициям русской поэзии, уверенно возвращаясь к первостепенному – нашей словесности, когда важна «не легковесность» строк, а привлекает «тектонический накал» и «сейсмически опасная строка», исходящая из «недр» языка. И вполне закономерно выступает со стихом «К вопросу о защите русского языка», который смело можно назвать программным по силе его смыслового и эмоционального воздействия: «Мы погибоша, аки обры», / В чужих растаяв языках». Алексей Дмитриевич Ахматов читает курс лекций по основам стихосложения в Институте культурных программ, главный редактор альманаха «Молодой Петербург», лауреат премии Бориса Корнилова. Возможно, не все, но самое трудное он осилил, хотя жизнь не заканчивается, будет еще не одна новая строка, а сегодня, преодолевая быстротечность времени, есть уже написанная, сказавшая о многом и вдохновляющая творить бесконечно: «…не перестаю собою быть, / И дальше жить и эту жизнь любить…»


«Мир без оболочек…», или «Лёгкий бред существованья»

Борис Краснов достаточно известен петербургской публике как песенник-бард, исполнитель собственных произведений, а читателю непосредственно еще и как автор поэтических книг: «Переменная облачность», «Маятник», «Время огненных знаков», «Стеклянные деревья». Он написал более пятисот песен, при этом занимается еще и прозой.

«Лёгкий бред существованья» – пятая книга Бориса Николаевича. Несомненно, весьма любопытен один факт в его биографии – увлечение палеонтологией, наукой о древних ископаемых организмах, содержащихся в геологических пластах. Поэтому вполне объяснимо, что книга начинается со столь необычного цикла стихов «Подвал», включающих девять вполне самостоятельных произведений, такая своеобразная экстремальная философская концепция, «стиль выживания», как определяет ее автор, или опыт, накопленный поколениями, «форма их подвального бытия», повторяющаяся в вечном цикле человеческого существования. И бытие, что следует из прочтения «Подвала», не определяет сознание, и это больше похоже на реальную, невыдуманную правду. Совсем не лирический герой у Бориса Краснова проходит свою школу жизни: «Это был подвал или полу-подвал, разница, / Собственно говоря, не велика. / Жизнь торопилась сперва, теперь вот тащится, / тщательно превращая меня в старика…/ В подвале есть нечто экосистемное…/ Можно покинуть подвал через дыру телесную, / но часть тебя всё равно останется там».

В начале восьмидесятых прошлого столетья британская рок-группа «Pink Floyd» исполнила композицию «The Wall – Стена», затем появился знаменитый фильм режиссёра Алана Паркера по одноименному произведению, музыку написал Роджер Уотерс. Яркий метафорический ряд картин, проходящих в кадре и представляющих биографию поколения того времени, невольно ассоциируется и с образами Бориса Краснова, такими же зримыми и конкретными, цепко захватывающими тебя, так паук ткет свою сеть, из которой не суждено выбраться. Автор иронично рисует биографию своего условного героя, в которой, не исключено, в чем-то отражается и собственная: «здесь появился я», значит, случайностей не бывает, и предстает неприглядная российская действительность, в которой «пьяные драки – наша национальная гордость». Невеселый сюжет иносказательно рассказывается тем, кто не может себе представить подобный подвал и ничего о нем не знает, будучи наверху, хотя все может и поменяться. Ведь «добро и зло – едины, / одно переходит в другое за пару минут», и стихотворные ситуации скрытой жизни двойственны, неоднозначны. Человеческое земное существование – герметично затаенное состояние. Краски сгущаются до гротеска, мысленный взгляд автора направлен не во вне, а вовнутрь каждого предмета: «Подвал всемогущ! Свои пальцы цепкие, / свои корни подземные он затолкал / во все щели. К подобранной ржавой скрепке / приглядись внимательнее, и увидишь подвал! / Подвал всему! И весь мир – подвалище». Авторская метафора – не способность говорить, а способность – думать, сравнивать, анализировать: «Я живу теперь в тесном холодном бетонном улье, / подо мной подвал – но другой! – он ночами не спит. / Там бомжи пьют спирт, отливают пули…/ И моя пуля за мной уже летит». Нет «никакого просвета», ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, и это тоже позиция автора, когда у читателя возникает аналогичное ощущение безверья. Да и во что мы верим? Впрочем, ради безнадеги стихи не пишутся, прорывается «луч света в темном царстве», появляется и «перспектива» – «Там озеро было, / и в озере плавала мандариновая звезда». Только поэтому и стоит жить! И каждый должен найти свою звезду, свою судьбу и свой путь.

Между тем, исчезают мрачные тона, и автор уносит нас в забытую страну воспоминаний, воскрешая «и свет, и тени», поэт, безусловно, может быть разным, ему по силам многое. Все в его власти. «Дрожащей памяти ступени» возвращают туда, где время имеет иной отсчет, где ничего не изменилось, где мир остался прежним: «Ещё не сломаны ключи, / ещё не заперты колодцы. / Откроешь створки и – молчи, / пока поток чудесный льётся». И сквозь туманную дымку Невы проступают величественные очертания Вечного Петербурга, города, воспетого в веках, и что в сравнении с ним чья-то обычная жизнь, обреченная на забвение: «Он поставлен в центре мира, / в сердце северной зимы – / город серого ампира, / проводник крылатой тьмы», – возвеличивает его тайну поэт. Города – молчаливые свидетели целых исторических эпох, им ли не знать, что главное давно предрешено: «Есть ли смысл в тоске заплечной, / если раз и навсегда / над тобой фонарь аптечный / в ночь вколочен, как звезда?» – спрашивает и автор. Удивительным сочетанием разных вещей наполняет он свои стихи, вплетая в общую канву и чувства, и предметы, и даже запахи, тонко балансируя на грани обостренных ощущений, явственно передавая былое: «Помню старую Коломну, / Катерининский канал, / что змеёю подколодной / под мостами проползал…/ Подворотен помню норы, / восьмигранные дворы, / улиц пыльных коридоры, / первомайские шары…/ Помню запахи и звуки (с каждым годом всё сильней), / помню радости и муки / жизни, словно не моей…» Кто из нас не пытался через много лет вернуться туда, где был по-настоящему счастлив?! Однако даже мимолетные иллюзии могут помочь жить дальше.

Поэзии Бориса Краснова присуща легкая романтика, грусть о невозвратном. В его «мир без оболочек, / отразившийся в душе» невозможно не влюбиться, это словно проекция наших судеб, в которой каждый узнает себя. «Мы с тобой наиграемся в фантики, / проходные покинем дворы. / Лошадиная доза романтики / не спасёт от тоски и хандры…» – ностальгически звучат авторские строки, которые очень хочется пропеть. Философский взгляд на мир наполняет его стихи светом не быта, а бытия, когда «всё повторимо в Вечности скупой», когда «руководят таинственные ритмы / всей нашей жизнью, памятью, судьбой». Автор способен вдохнуть в небольшое произведение колоссальную энергетику, сконцентрировав и мысль, и чувство, уловив в какофонии многозвучия нужную ноту, как в стихах «Мусорные баки», – классический пример, «из какого сора» порой растут стихи. Стираются грани реальности, становятся сном, поэт очень свободно разрушает общепринятые стандарты и табу, для него не существует временных рамок: «Я помню мусорные баки – / их трёхсегментные тела, / их крышек мощные «ба-бахи!» / И – дрожь, ответную, стекла…/ Во тьме двора, на дне колодца / они мешали мне уснуть – / казалось мне, сейчас взорвётся / их огнедышащая суть!..»  И необходимо внезапно связать пространственные параллели, свести многоликость образов воедино: «Сейчас, сейчас мой бред растает, / будильник вскрикнет на окне…/ И мусор весь – вся жизнь былая! – / исчезнет в стартовом огне», – решительно размыкает он магический круг.

Ключевой лейтмотив в творчестве Бориса Краснова – Слово, его судьба, размышляя о роли поэзии в наши совсем не поэтические времена, он откровенно сожалеет о «неверной лире, что глохнет, с годами всё тише звеня…» И те, кто избрал особую стезю, – «глаголом жечь сердца людей», – что когда-то предначертал великий классик, не могут не будить в людях высокое и вечное, напоминая каждому о земном предназначении. Об этом и говорит Б. Краснов, сознательно обрекая себя на муки и радости творчества, ставшие судьбой всех художников слова:

Лёгкий бред существованья,
золотых иллюзий плен.
Над бумагой волхвованье
о заклятье перемен.
Что менять? Лишь гнев на милость.
Оглянись, глаза протри –
всё давно переменилось
и снаружи, и внутри.
Жизнь давно пришла к остатку,
только стих растёт в ночи,
и слова ложатся в кладку,
словно в стену – кирпичи.
Слышу, дух бессонный бродит
хореической стопой,
и стена из слов восходит
между мною и не мной.
Эти строфы словно башни,
в них – бойницы и стволы,
в них укрылся день вчерашний
от насмешки и хулы.
Эта в буковках страница –
заповедная страна.
Здесь душа моя томится,
в нелюбви уличена.

Назначение истинного творца – сказать правду людям, и поэт ответственен за каждое изреченное им слово: «Что ж, пора приниматься за дело, / Как сказал один старый поэт. / За старинное дело простое – / бренной жизни крутить жернова, / собирать опустевшей душою / разорённые болью слова», – проникновенно напишет и он.

Непроизвольно, будто по наитию, струится его чистый «серебряный слог», берет за живое, входит в душу, а строки притягивают красотой, изящно замыкая бесконечный круг бытия. Такие стихи хочется читать и цитировать, они написаны на одном росчерке пера, в них обилие и красок, и линий: «Осень листья колотит – / мир в сплошной желтизне. / Деревенский колодец, / плеск воды в глубине…/ Там небесные дали, / там былое Вчера. / Глубь колодца впадает / в высь колодца – двора. / И связует два мира / древо – каменный сруб, / два разнящихся мига, / как два выдоха губ» («Колодец»). Нужно добавить к сказанному и то, что Борис Николаевич Краснов руководит Мастерской Поэзии при Союзе писателей России.

Стихи поэта подчинены определенной выверенной логике, так, отбрасывая лишние эмоции, «в чередованье тьмы и света» он философски исследует природу явлений,  высвечивая истину: «Предмет сканируя лучом, / ежеминутно, ежечасно, / я вижу: суть предмета в том, / что тень его многообразна…» Внимательно прослеживая ход авторской мысли, ясно представляешь картину не только игры света и тени, а за наружными бликами и неясными очертаниями видишь отражение человеческой души: «Но если внешней тени нет – / есть внутренняя тень предмета. / И если свет всегда – исток, / то тень всегда во тьму впадает. / И потому так одинок, / кто личным светом обладает («Философия тени»). А поэт всегда один, испытывая вселенское одиночество.

Мир повседневный, житейский, «монотонный быт», как называет его автор, построен в стихах на контрастных противопоставлениях, при этом многие строки афористичны и входят в нашу жизнь яркими цитатами. Вот, к примеру, такие: «Вся жизнь – квартира захламлённая»; «Жизнь сама себя изводит на талант и ремесло»; «Потому что ложь – дорога, потому что правда – цель».

Утонченно Б. Краснов пишет и о природе, принимая ее гармонию, созвучную миру человеческой души. Он прав: никому не дано воспеть природу лучше, чем она есть на самом деле, потому что она гораздо совершенней всех созданных о ней творений, ведь она никогда не повторяется и ей не нужно быть увековеченной. Непостижимое всегда проявляется в простейшем. Автор слышит, «как Земля вращается, / и тащит за собою ночь», и «благоговея» глядит «на мокрый сад», открытый дождям, что принесла эпоха Водолея. «Попробуй высказать наружу / всё то, что поднимает душу. / Не можешь? То-то, брат! / А сад, дождём объятый, – может!../ Как он себя теряет, множит, / ах, сколько в нём зелёной дрожи / и страсти невпопад!» – доверительным аккордом входят в душу волнующие строки («Виноватый сад»).

Поразительно говорит автор и о женщине, найдя редкие сравнения, у него женщина подобна «стихии воды», которая одновременно и «вода живая», и «она же – мёртвая вода». Насмешка над собой, отстраненный взгляд свойственны его самоироничному герою, несомненно, обладающему маргинальным русским характером, что «брёл проспектом, злой от водки, / судьбой растрёпанный Пьеро, / а люди, плотные как свёртки, / теснились около метро…» Дальше не будем продолжать, нужно читать, чтобы оценить оригинальный юмор автора. В литературе, тем она и хороша, возможно все, порой даже незначительная ситуация может превратиться в увлекательную историю, которая вдруг становится всем интересна.   Эффектной пародией на современность выглядит и тема виртуального пространства в поэзии, своего рода, интеллектуальные зарисовки из жизни пользователей. Сегодня этим грешат многие: «А всё-таки интернет забавная штука…/ Однажды войдя, до скончания ищешь выход», – и пока автор путешествует в электронном мире, опутанном компьютерными сетями, умный Бог в это время его же «жизнь сбрасывает на флэшку». Чем не сетература нашего времени?!

Книгу «Лёгкий бред существованья» автор завершает циклом «Письма к Лесбии» – немеркнущей историей любви и творчества, что начинается с древних времен, овеянных искусством римского поэта Катулла, и восходит к дням сегодняшним. Лесбия олицетворяет бесконечную любовь, без которой невозможна и поэзия: «Лесбия вот идеал! Вот кто всех / в мире прелестней, / Магию женских прикрас соединяя в себе», – посвящал ей лирические строки Гай Валерий Катулл. И ничего по сути и спустя столетья не изменилось. «Все мы, грешные, своим порокам служим – / поделившись на берущих и дающих», – убеждён Борис Краснов в своих «Письмах к Лесбии», в которых прочитывается и философско-исторический подтекст.  «Поэты должны умирать рано, и они в ответе / за лишние прожитые два-три дня», – пишет автор. Так было всегда. Исчезают эпохи, нетленно лишь одно искусство, потому что оно продолжается из века в век:

Люби меня, Лесбия! И я буду жить вечно.
Храни мои чувства, обёрнутые в слова,
как хранит свои звёзды этот Путь Млечный,
как хранит свои мысли седеющая голова.
………………………
Люби меня, Лесбия, пока я живу на свете,
топчу эти камни, мараю бумаги лист,
Пока мучаюсь на ветру, как этот
лист пожухлый, готовый сорваться вниз.

4
«Империю так жаль…»

Ирина Сергеевна Моисеева – один из известных представителей классической петербургской школы, придерживающийся устойчивых литературно-художественных традиций. Автор нескольких поэтических сборников и книг прозы, она также занимается и филологическими исследованиями. «Спокойно – широко / и коротко – украдкой / Стихи писать легко, / И радостно и сладко» – такими жизнеутверждающими строками начинался ее поэтический дебют. Но может ли быть всегда «сладким» творческий путь поэта? Возможно, если попытаться обходить стороной злободневные темы, и совсем немыслимо, если видеть то, что скрыто от других. Поэзия Ирины Моисеевой сразу поражает яркой метафоричностью, которой дано рассказать больше и убедительней, чем целым томам сочинений, впечатляет насыщенным колоритом, масштабностью значимых образов. «Помилуй, какое везенье! / Какое везенье с утра! / Литровая банка варенья / Низвергнула сладость нутра! / Но сладость не скисла, а сгоркла / И вкус потеряла, и цвет…/ Лежало на блюдечке горкой / Варенье, которого нет…/ На банке, меж тем, говорилось, / Что это варенье варилось / В Союзе, которого нет». Все предельно понятно. В каждой строфе заключена не одна метафора, они наслаиваются друг на друга, и весь мир в стихах И. Моисеевой словно вращается на метафоре. Усиливаются акценты и в произведении «Империю так жаль, что нету сил…»:

Империю так жаль, что нету сил.
В ней всякий был сыт, пьян, спокоен, славен…
Проклятый варвар около трусил –
Где подкупал, где просто лавы ставил.
Империю так жаль, что нету сил.
Великий Боже! Что она отныне?
Вонючий варвар ведра выносил
И выливал на павшие святыни.
Он грабил, грабил, грабил, убивал.
И снова грабил, грабил, грабил, грабил.
Он все разрушил и завоевал.
И ничего на месте не оставил.
За волосы по пням и площадям
Он труп тянул, чтоб властью насладиться.
Лишь пот бежал по шрамам и прыщам,
Кочевнику на месте не сидится.
Империю так жаль, что нету сил.
По выцветшим обоям пыль кружится.
Империю никто не воскресил.
Но дикий варвар злится, злится, злится.

Сегодня слово «империя» стало крамольным, а ведь автор права, тонко уловив болезненные нюансы смены эпох: именно Империя хранила нас всех под своим сильным крылом, не исключая, а наоборот учитывая национальные особенности каждого. Разделившись на части, мы разделились и во времени, распались в пространстве. Кто мы стали в клокочущем и истекающем кровью мире? Цикл «Девяносто третий год», включающий шесть стихотворений, исторически связывает и древнюю Русь, и современную Россию, охваченную перестройкой, которую сложно назвать подлинной историей, сломавшей тысячи жизней, ставшей олицетворением несбывшихся надежд. Автор, как говорится, в выражениях не стесняется, смело и дерзостно называя вещи своими именами, обращаясь и к высшим силам, когда больше не к кому: «Продажные твари и лживые речи / И в поисках рая пустые скитанья. / Что, если не будет обещанной встречи? / Ведь нам не по силам Твои испытанья». Да, и через двадцать с лишним лет после распада страны мало что изменилось. Столыпиных у нас не появилось, как говорит писатель Дмитрий Дарин, приводя убедительные и результативные примеры дореволюционных российских реформ в публицистической статье «Лицо России не тени, а синяки». Ирина Моисеева, вычерчивая пространственные параллели, более сгущает краски, будучи беспощадна в своем желании сказать истину: «Я слышала, его Борис Кровавый  / Назвали. Но не слишком ль это пышно? / Как будто бы в жестокостях его / Присутствует высокое начало, / А не паскудный шкурный интерес. / Куда вернее Борьки-упыря / Ему пришлось бы простенькое имя». И все-таки трагедия и вера ходят рядом на Руси, если надеяться не на кого, то всегда помогает только святая молитва: «Свеча, что ребёнок из церкви несёт, / Что гаснет… но не угасает! / Светла, как надежда, что что-то спасёт, / Когда ничего не спасает».

К чему же стремились мы, какой свободы жаждали, и все ли получили ожидаемое?  Ирина Моисеева дает жесткую и откровенную оценку периоду распада, а точнее, развала страны, и что непростительно, процесс этот продолжается до сих пор. «Ну вот, мы проданы. И куплены / А некоторые и убиты. / Глаза печальные потуплены, / Пути-дороги перекрыты. / Толпа бесстыжая, болезная / Спешит рассеяться по свету. / И жертва наша бесполезная… / Да никакой и жертвы нету». Вот вам и коварная проекция так называемого «счастливого» будущего. Как тут не вспомнить и строки поэта Алексея Ахматова: «Нас продали оптом, почти что задаром…» История не терпит сослагательных наклонений, не терпит фальши, односторонних взглядов на многие вещи и события, для нее ценнее всего была и остается правда. Но сослагательные наклонения позволительны в литературе, помогая творить образы. Автор может и вправе взглянуть на те или иные моменты со стороны, проанализировать происходящее, показывая его во всей многогранности, не деля на части: «Смотрю, как историк нынешний землю роет – / Не было красных командиров, одни только белые герои…» – справедливо замечает она, не создавая новых исторических мифов. В стихах И. Моисеевой ощущается постоянное присутствие советской эпохи, дышащей поэту в спину. Но советская почва канула в Лету, как и целая страна, что потерялась во времени и пространстве.

Поэзия И. Моисеевой строго подчинена законам поэтического мастерства. Иначе не объяснить и классическую манеру написания стихов «Ненавижу перемены…» Перемены не любил и народный поэт Владимир Высоцкий, у Ирины Моисеевой все более эмоционально напряженно. Ненавидя перемены, «в целях высшего обмана» она их же и принимает, противореча себе. В ней живет обостренное чувство вины, свойственное не каждому поэту. Это судьба, вернее, удел правдивых творцов. Характеристики И. Моисеевой отличаются метким саркастическим рисунком, но в них нет зла. Она по-своему гражданственна, представляя нашу русскую ситуацию, ей не откажешь в идеальном политическом чутье: «Жизнь идёт. Водку хлещут как воду. / Ни просвета. Дожди за дождями. / И вожди недовольны народом. / И народ недоволен вождями». Выразительна, накалена до предела ее строка, резко обозначающая существующие и неразрешенные проблемы «нашего нынешнего всеобщего сумасшедшего дома», так похожего на «подвал» в стихах Бориса Краснова: «Купились милые простаки и простушки. / А ведь Гулливер отличается от гнома…» У Ирины Моисеевой нет проходных строф, порой ей не до самоиронии, с каким-то отстраненным сарказмом описывает она современное непонятное время: «В окружении сук и подонков / Сам привольно живёшь подлецом. / Дом твой рухнул. А ты на обломках / Весел духом и светел лицом». Или стихи «Мы загнаны в угол», где нет бравурного гимна России и словесных излияний о ее благополучии, а лишь голая правда о человеческих судьбах на изломе тысячелетия. Для И. Моисеевой история становится уроком литературы, с которого, если задуматься, история и должна начинаться. «Чего там только не оставлено, / В былом, как посмотреть внимательно…/ Но если Родина раздавлена, / То, что уж говорить о матери», – честно констатирует автор факты, принимая Родину, такой, какая она есть. Русский философ Василий Розанов писал, что «счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы её должны любить именно, когда она слаба, мала, унижена…»

Ирина Моисеева, обладая прекрасными аналитическими способностями, нацеливает и читателя к самостоятельным выводам. В ее интеллектуально изощренных стихах сквозит непринужденная ирония, когда «вновь за провалом маячит провал», и «некому даже сдаваться на милость!», «да и душа» ее лирической героини «обносилась», «пооборвались у бедной у ней / все, до последней, мечты и привычки». А за ее личным монологом слышится целый век, и видится жизнь каждого из нас: «Чем приглянуться мне новому дню? / Жизнь дешевеет! А жизнь – дорожает. / Так получилось – я водки не пью. / Как же узнать, кто меня уважает?»        

Несмотря на быстро преображающуюся действительность, подлинные ценности остаются неизменны. Лев Толстой о нравственности человека судил по его отношению к слову. Именно в слове заключена огромная духовность, теряя которую, мы лишаемся высшего смысла. Древнегреческий философ Сократ некогда изрек: «Заговори со мной, чтоб я тебя увидел». А что же видим и слышим мы в наш технократический век, пока все еще безбожный?  На это и отвечает Ирина Моисеева своими стихами:

Пока нецензурная брань,
Прикинувшись русскою речью,
Простерла поганую длань
Над площадью, школой и речкой,
Глумится над детской мечтой,
Гламурна, как всякая падаль,
Любовь превращает в отстой
И требует: падай и падай!
Умылись в горючих слезах,
Да толку от них никакого.
Чернеет у всех на глазах
Высокое русское слово.

Поэт не только обличает этот «мир двуликий», критически характеризуя многие вещи, но она может быть по-философски лирична, принимая обычные радости, согретые добром и светом. Откровенно импонируют ее стихи «Эта жизнь перемешана с той», написанные в благородной интеллигентной манере, с тонким прочтением подтекстов.

Ну и что, что не я разгляжу
Вдалеке золотую межу,
Заплетаются тысячи нитей.
Всех рожок созывает в кружок.
Засчитается каждый шажок.
Я не стану. И вы не ходите…

Надо признать, что весьма необычна и любопытна книга Ирины Моисеевой «Синдром Солженицына», это редкое филологическое исследование читается как захватывающий остросюжетный роман. Кстати, 2018 год объявлен в России годом А. И. Солженицына. Задаешься невольно вопросом, а почему он не стал годом настоящего и совестливого русского писателя Валентина Распутина? Книга И. Моисеевой написана задолго до столь знаменательного события, по понятным причинам, что и в нынешнем году, она останется вне поля зрения читателя.

Коснемся, хотя бы фрагментарно, некоторых моментов данного повествования. В основу рассмотрения и скрупулезного авторского анализа лег хорошо известный рассказ Александра Исаевича Солженицына «Матрёнин двор» – «весьма загадочное произведение, несмотря на кажущуюся изученность», такую характеристику дает ему Ирина Моисеева, ставя задачу его «нового прочтения, освобождённого от стереотипов». Перед нами – серьёзная, аргументированная работа, колоссальный литературоведческий труд с привлечением различных авторитетных источников: исторических, художественных, социологических, культурологических, этнографических и даже статистических. Поразительно, какой критик смог бы подобное осилить?! И. Моисеева пытается взглянуть на рассказ писателя под иным углом зрения, прочитывает его в совершенно другом ключе, она не ставит цель – развенчать признанного мастера, а подвергает сомнению его творческий метод, далекий от подлинного реализма. При этом убедительно показывает и разъясняет не только его элементарную неграмотность, ляпсусы, лексико-семантические и грамматические неточности, подводя выверенную доказательную научную базу, но задается принципиальным вопросом, что все-таки важнее: жизненный взгляд на литературу или литературный взгляд на жизнь? Вечная дилемма для любого художника, от решения которой зависит его творческая судьба.

Исследование И. Моисеевой заслуживает серьезного прочтения, хотя бы потому, что мы действительно читать не умеем, читаем плохо и крайне невнимательно, во всем слепо доверяя автору. Яркое свидетельство такому злополучному феномену и есть рассказ А. Солженицына, на многие несоответствия в котором автор и обращает наше внимание. Писатель с мировым именем, явно не лишенный мудрости и богатого опыта жизни, здесь отошел от реальности, от правды жизни, исказив образы своих героев до откровенной лжи, никому не ставшей во спасение. Конечно, любой художник имеет право на вымысел, но его воображение не должно пренебрегать истиной, правдой. «Условный реализм» А. Солженицына и создал «фантастический рассказ» обоснованно считает И. Моисеева. Она предоставляет свой «полностью достоверный очерк» о Матрёне, историю ее жизни, кто же она на самом деле, насколько неколхозница, насколько одинокая, бедная, больная  (1часть книги), затем говорит о загадочной фигуре Игнатича, прообразом которого является сам автор рассказа «Матрёнин двор», неучитель, говорит о его предмете и методе письма, заставляя задуматься о существенном: действительно ли любит этот всемирно признанный герой Россию?

Валерий Есипов – историк, писатель, исследователь жизни и творчества Варлама Шаламова в своей статье «Из какого «сора» растут праведники?» сообщает массу дополнительных фактов, связанных с сюжетом произведения Александра Солженицына. В частности, знакомит с реальными прототипами персонажей, описанных в рассказе «Матрёнин двор», практически не имеющих с ними ничего общего. Здесь непростительно, как замечает В. Есипов, «литература и реальность расходятся», хотя А. Солженицын и взял за основу «подлинное происшествие», «рассказ полностью автобиографичен и достоверен», что подтверждает и И. Моисеева в своей книге. Матрёна Васильевна Захарова, возведенная Солженицыным в ранг великой «праведницы», на самом деле обычная самогонщица, что и стало причиной страшной трагедии. Невольно задумываешься о правде искусства и литературы, о их великой силе и значимости, а также о мере допускаемого и позволительного вымысла. Да, во всем должно быть чувство меры.

Обидно, что «книгу умолчали», а замалчивание – есть вид скрытых запретов, хотя почему никому нельзя критически касаться персоны Александра Солженицына, который мог, по мнению Валерия Есипова, позволить себе критиковать целые страны и континенты? У нас принято свято чтить незыблемость литературных авторитетов, вплоть до создания о них бесконечных мифов. Но А. Солженицына сложно назвать патриотом своей страны. Да, он написал публицистическое эссе «Как нам обустроить Россию», в то же время, там нет продуктивных идей, лишь пространные рассуждения о возрождении былой России, ссылки на мысли и высказывания русских деятелей. Впечатляют мощным авторским стилем романы «Архипелаг ГУЛаг», в особенности его последняя часть, и «В круге первом», в которых при более пристальном изучении аналогично найдется немало сомнительных моментов, явно надуманных, преувеличенных, что касается и его героев. Это уже другая история, возможно, ждущая нового исследования. Сегодня начали об этом говорить и другие авторы. Чтобы поставить точку в нашей текущей теме, будем объективны: Ирина Моисеева заслуживает как уважения, благодаря своей смелой гражданской позиции, так и глубокой, заинтересованной оценки не только данной, столь яркой книги, но, собственно, и всего многолетнего творчества.

5
«Перелицую мир по своим законам…»

Не секрет, что существует множество определений любви и поэзии. Большинство из них –  неоспоримы и убедительны. Но всегда ли в полной мере они отражают всю неисчерпаемость и суть этих разносторонних предметов? Ведь поэзия, как и любовь, категория зыбкая, погружающая нас в иную художественную реальность. Каждый поэт создает свою индивидуальную планету. Такой мир, наполненный необыкновенной фантазией, мир, разрушающий господствующие стереотипы и устремленный к внутренней свободе, и творит поэт Нина Савушкина. Ее стихам свойственно многомерное, метафизическое восприятие. Разве мы можем быть окончательно уверены, что наш мир единственен и нет других реальностей? Человек воспринимает окружающую действительность через коды и ищет смыслы там, где, казалось бы, они отсутствуют. «Всё равно не нащупать выхода в лабиринте», – убеждена Нина Савушкина, но в этом и заключено противоречие, потому что ее творчество как раз открывает выход, оно ведет за пределы ожидаемого. Если прозу нужно уметь читать, то поэзию нужно уметь чувствовать сердцем. Мы все-таки рискнем пройти лабиринты, уготованные судьбой, попытаемся разгадать причины и следствия, таящиеся в авторских текстах.

Нина Юрьевна Савушкина – автор, обладающий сильным собственным стилем, неповторимым психологическим почерком. Редкие черты ее творческой индивидуальности высвечиваются в книге «Небесный лыжник», где собраны стихи восьмидесятых, девяностых годов прошлого столетья. Этот сборник получил в 2015 году премию Анны Ахматовой. Открывается он стихами «Внутри часов», сразу втягивая нас в водоворот вещей и предметов, где все задействовано, все живое, где все «внутри» имеет свою душу. Лирическая героиня Н. Савушкиной преподает нам необычные и умные уроки в открытии вечных тайн бытия:

Мне кажется, я в этот мир попала,
как бабочка в настенные часы,
где стрелок заострённые усы
слегка дрожат в предчувствии обвала

внутри часов, где циферблат распух,
отведав будто времени пощёчин,
где маятник летает, скособочен,
царапая мой запотевший слух.

Но, оказалось, время истекло,
как спелый плод, раздавленный пятою,
и точка, вытянувшись запятою,
налипла трещиною на стекло.
………………………
А мне осталось, зацепившись тут –
внутри часов, как в избранном застенке,
разглядывать узор пыльцы на стенке,
где мои крылья также отцветут.

В поэзии автора важно общее впечатление стиха. Ее произведения не просто цитировать, нужно не потерять ускользающую нить смыслов. Словотворчество Нины Савушкиной лишено внешней красивости, она делает интонационный акцент на целые фразы, при этом художественно добиваясь познания подлинной природы человека. Задача литературы вообще, а значит, и поэзии – в перевоссоздании вселенной, перевоплощении мертвой, аморфной материи. Увидеть мир в совершенно ином свете, придав ему и философское звучание, и образную метафоричность, словно заснять его сверху, чтобы затем спроектировать нашу жизнь во всей многогранности, удается поэту в стихах «Небесный лыжник»:

И мы, с изнанки облака прошив,
глядим, как ослепительно фальшив
знакомый мир с обратной стороны.
………………..
Но почему, фантазию дразня,
по небесам проложена лыжня?
……………………….
Небесный лыжник понаделал лунок
и сверху наблюдает, отрешен.
Он понимает – мир многоэтажен.
Осталось ждать на третьем этаже,
когда навстречу вынырнут из скважин
те, кто внизу о нем забыл уже.

Во все времена человеческая психология остается неизменной, вновь «переиздавая реальность», мы, как тонко подмечает автор, «оставляем тех, кто к нам привык, / кто видел нашей жизни черновик». А вот, как удивительно она передает свои воспоминания, наполняя стихи забытыми ощущениями, милыми знакомыми картинами былого, связывая все во времени, каждую деталь, и вызывая пронзительную тоску о невозвратном: «Комнату помню и розовый свет на обоях, / россыпь дешёвых конфет на столешнице гнутой. / Чашки фаянсовой край остывая под губою, / и становилось отчётливей с каждой минутой – / я проскользнула Вам в то, что зовётся судьбою, / словно в разношенный тапок ногою разутой <…> И, уходя, обещаю не делать закладок / в Книге судьбы, как бы ни были повести длинны».

Избирательно зрение поэта, когда действует принцип двойственности, ведь обманчив и относителен мир, что бессилен перед законами отражения, и мы, зеркально отражаясь в нем, подчиняемся высшей воле Небес: «Моя новая жизнь незатейлива, тихо проста, / как сухого листа к неизменной земле приближенье. / Только чья-то фигура под вечер стоит у моста – / так былую меня посещает моё отраженье». В своеобразной манере, экстравагантно и даже в чем-то дерзко звучит ее «Молитва», отличная от традиционной – основополагающей молитвы «Отче наш». Хотя, почему бы и нет, тем более, что Господь говорил: «Просите, и дано будет вам» (Мф. 7:7). Бесстрашия лирической героине Н. Савушкиной не занимать, когда она обращается к Творцу: «Господи, пошли мне жизнь вторую, / или первой новый вариант. / Я своё нутро отполирую, / словно лакированный сервант…/ Буду я весьма живой персоной / лезть в глаза, вторгаться в диалог, / и тебя в молитве полусонной / умолять о третьей жизни, Бог». Философски насыщена в стихах автора и картина ночного города, удивляя метафоричностью образов, зашифрованностью переменчивых смыслов, неудержимых, как летящий трамвай: «Город-кроссворд, сплетение чёрных дыр / мёртвых квартир, чьи окна давно погасли, / и золотых, в которых мерцает мир, / плавают тени, как шпроты в янтарном масле <…> Кажется, близко разгадка. Пока пряма / наша дорога. Но вдруг – поворот, кривая… / Времени нет на то, чтоб сойти с ума, – / лишь соскочить с него, как с подножки трамвая» («В трамвае»). Рисуя яркие персонажи, Н. Савушкина наблюдательна до мельчайших деталей, точно схватывая саму суть предмета, интеллектуально фиксируя его доминирующие черты, когда любая вещь, прежде всего, может передать состояние души и порой рассказать больше любых повествований. Так в стихах «Рыба», что «валялась на крыльце универмага / прихваченная изморосью» и, «настолько явно выражала / то, как мечта становится тоскою…», или в стихах «Осётр», где «гастрономическая» тема приобретает философское содержание: «Фуршет окончен, свита отбыла…/ подобно голограмме, из стекла / мерцал осётр, но был уже не нужен…», – автор проводит неожиданную значительную параллель и с нашей жизнью: «Мы интересны до тех пор, пока / свежи, полезны и употребимы».

В центре художественного внимания Н. Савушкиной проблемы жизни и смерти, поиска истины. «Жизнь и смерть – это просто прилив и отлив в нескончаемом чередованье», – мудро заключает она. Невероятно легко появляются волшебные сюжеты, например, красочный поэтический натюрморт «Букет», чтобы, в конечном итоге, привести читателя к непредсказуемому финалу: «В доме моём догорают букеты – / жертвенники юбилея…/ Мне-то казалось, что финиш далёк, и / вся не исчезну я, сгинув. / Но с каждым днём всё бестактней намёки / астр, маттиол, георгинов». Ошеломляет поэтесса не только размахом фантазии, порой шокирует обнаженная натуралистичность ее персонажей. Произведение «Старуха ночью» – это чья-то одинокая смерть. Как возможно такое представить, предугадать последние шаги уходящей жизни, не знаю, видимо, еще одна очередная тайна поэзии. «Старуха спит. Ей надоело / всё, что упорно не даёт / её грузнеющему телу / в последний двинуться полёт <…> Скорей у жизни на излёте / в прощальном приступе тоски / стянуть с себя излишки плоти, / как пропотевшие носки… / Она уже почти у цели… / Вдруг – свет. За дверью унитаз / журчит. Она бредёт к постели. / Она жива – в который раз». А вот следующий кошмарный психологический момент, характеризующий человеческие слабости: «Старость подкралась походкой звериной, / чтобы распять это тело в халате / на буром диване, пропахшем уриной». Это ли не мозаика парадоксов, нарисованная в ключе аллегорий, безжалостно обнажая и выворачивая нутро жизни?! Здесь в одном флаконе: театр абсурда, гротеск и абстракция, гиперболичность, пародия на бессмысленность человеческого существования, бросающийся в глаза злой сарказм, исключающий иллюзии и любые надежды на будущее. Поэтому даже отдавая должное талантливому воображению поэта, крайне трудно порой воспринять образы, запечатленные им. Николай Кузанский, философ эпохи Возрождения, писал о том, что «невозможность вместить образ происходит от внутреннего неподобия образу».

По всей видимости, герои Н. Савушкиной вне времени, им удается увиденное однажды соединить с бесконечным. Возможно, одно из лучших стихотворений автора «Пансионат», где ностальгически чувствуется дух невозвратно исчезнувшей эпохи, тревожащий душу родными приметами, знакомыми вещами: «Однажды, совершая променад,  / случайно забреду в пансионат / заброшенный, поскольку сзади он / являет заржавевший стадион…/ Здесь хочется застыть и замереть, / и, жизнь свою поворотить на треть, / купить путёвку в давнишний покой, / остаться здесь – ничьей и никакой…» Психологичны авторские пейзажи, в которых «реанимация природы» затрагивает и природу человека, повторяющуюся уже в совершенно ином «существованье». Поэтесса впечатляет новизной зарисовок, привлекает философско-лирической манерой письма, артистичной образностью, создающей определенный фон, в центре которого всегда чья-то жизнь и судьба: «Март. Авитаминоз. / Снег, растоптанный в прах. / Перхоть пыльных мимоз. / Вспышки солнца и слёз / в непривычных глазах <…> А судьба, что предрёк / для себя наперёд – / лишь прозрачный намёк – / пустоты пузырёк, / запечатанный в лёд». Особенность поэзии Н. Савушкиной – постоянное столкновение простого и сложного. Она словно «подгоняет» «свой сложный взгляд под простые вещи». На этот счет французский писатель, публицист Альбер Камю считал, что «абсурдно столкновение между иррациональностью и исступлённым желанием ясности».

По-иному, в непривычном мотиве, уводящем от классического восприятия, зазвучала в поэзии Н. Савушкиной и вечная тема творчества и судьбы поэта. Наш нынешний век равнодушен к слову, оно стало уделом избранных. «Выпала карта мне – карма – вольный стрелок», – говорит автор, имея ввиду непростое дело поэзии. Саркастически она относится и к мастерам слова, неспособным противопоставить себя «новым хозяевам мира», когда «немы поэты, будто губы спеклись. / Нас затопила чиновничьей речи слизь, / в ней захлебнулся бунт наш косноязычный». Смело и откровенно излагает свое жизненное и творческое кредо, избрав необычную форму обращения к условному «Почитателю», в одноименных стихах:

Вы мои стихи, как почитатель,
почитав, сглотнёте, словно слизь.
Я не знаю, кстати ли, некстати ль
наши мысли вдруг переплелись.

Вы напрасно морщите над книжкой
злые скобки воспалённых губ –
вход туда для вас закрыт задвижкой.
А реальный мир настолько груб,
………………………
Не пристало пяткам носорога
вытворять классические па…
Вам от жизни перепало много,
но судьба была не столь слепа,
разливая души в оболочки,
словно во флакончики духи.
Если вы не стоите и строчки,
то на кой вам чёрт мои стихи?

Откровенно не жалует Н. Савушкина и собратьев по перу, на свой манер перефразируя известные ахматовские строки: «…не понять, из чего растёте – / из легковесного сора, словесного сюра?» У нее готов собственный конкретный «Рецепт» на все случаи жизни: «Мёртворождённый опус идёт с лотка. / Свежая падаль, как карамель сладка, / благоухает, эстетам нюх обжигая…» Кто застрахован от этого? Грешили даже великие. Критика автора справедлива, хотя и беспощадна. Поэзия тем и хороша, что ее не всегда можно подвергнуть точному анализу, о чем автор и говорит в стихах «Таланты и поклонники», показывая нелепость, вторичность различных трактовок оригинала, когда первично лишь само творчество: «Взопрел, озарился, катарсис поимел, / очистился, протрезвел, приобрёл email. / По-прежнему от поэзии ты далёк, но / стал критиком, в анатомию текста вник, / и вот расчленяешь тщательно, как мясник / останки стихов на кости, хрящи, волокна». Действительно, что мы знаем о творческом процессе, ведь стихи – это не любимые вещи, к которым привык, их по полочкам не разложишь. Но стихи Н. Савушкиной и «не расчленишь», тем более ее никоим образом не уличишь в повторе чужих произведений, заимствовании чужих идей. «О лопату звенит лопата / неповторимой музыкой плагиата», – озвучит она болевую тему, неизменно и постоянно сопутствующую всем художникам слова. Остроумно иронизирует о тех, кто пишет шаблонно, схематично, эта обобщенная «картина маслом» знакома: «В ней неизбежны храмы, поле, приволье,  / и на пяток берёзок – щепотка боли».

Тексты Н. Савушкиной обжигают свежестью ощущений, они новаторски для тех, кто любит модерн. Безудержная авторская фантазия будит и в читателе застывшее воображение. Только очень сложно сочетать реальность и чудесный полет. «Зачем ты мне воображенье / когда-то даровал, Господь? / Недужное его броженье / мне выворачивает плоть», – признается она. В стихах поэта прослеживается особая ритмическая организация: чередование рифмованных и нерифмованных строк. К примеру, как в живописных стихах «Венеция», удивляющих колоритными красками, струящейся чарующей песнью, эфемерными, неземными образами:

Закрою глаза, и откуда-то сверху увижу
цветных берегов ожерелье, упавшее в жижу
лимонно-зелёную, цвета сухого мартини.
Рассыпались бусы – их не удержать, не найти, не
вернуть их Венеции – неуловимой сеньоре,
скользящей по кромке стихии, роняющей в море
и туфлю гондолы, и пояс из мраморных кружев,
небрежным движеньем границы природы нарушив.
……………………………
Чугунные веки с трудом поднимают мосты, и
светлеет вода, заливая глазницы пустые.
И прочь отплывает из сна, перспективы сужая,
Венеция, словно фантазия чья-то чужая.

Нина Савушкина – потрясающий мастер не только пейзажа, но и великолепного портрета, который она стремится приблизить к художественному совершенству. Родители поэтессы работали живописцами на Ленинградском фарфоровом заводе имени М. Ломоносова. С детства, видимо, и сформировалось у нее утонченное понимание красок. Эффектны и поэтические портреты художника слова, посвященные «Старой поэтессе», правда, где-то настораживая явно безжалостной цветовой палитрой, а ее «Асоль» и «Анти-Золушка» поражают игрой света и теней, слегка приправленные и долей цинизма, «Ровесница», которую автору совсем не жаль, ведь предана мечта юности, и «Старая Золушка», надоевшая всем, и школьная подруга, оставшаяся в коридорах памяти, заслуживает едкое словцо в свой адрес. Страшна, груба, безобразно натуралистична и война в совсем не детских стихах «Пупсик». Вообще, у Н. Савушкиной, как она сама пишет, даже «солнце в облаках застряло сгустком желчи». В книге «Небесный лыжник» мир и люди обвиняются в жестокости и безразличии, немало разящих и ядовитых определений, но с этим феноменом особо и не поспоришь, хотя хотелось бы иногда более осторожного и бережного обращения поэта со словом.

Впрочем, наша жизнь далеко не однозначна. «Сквозь текст судьбы, обламывая рифмы», автор пишет и собственный портрет – «Alter Ego» – другое «Я», а, возможно, это настоящая сущность себя, скрытая от посторонних глаз. Удачные стихи – «SILJA LINE» – иносказательное повествование, построенное на контрастных меняющихся образах, их героине «не суждено попасть ни в одну каюту», но, «если вся жизнь – корабль», есть единичный шанс пройтись «по её салонам и потаённым палубам».

Трогателен мир детства, что возрождается в стихах поэта, ее забытая и «оставленная Помпея». Тревожен, пронзителен миг ярчайших воспоминаний в стихах «Гроза в детстве», когда мир внезапно меняется, каждое мгновенье, и мы бессильны остановить время, но можем оставить в нем частицу себя: «Свет раскололся. Осколки рухнули в лес. / На горизонте алый набух надрез. / Ширмой дождя завешены все пути. / Мама, ты завтра не сможешь меня найти. / Гром – перебой в небесном сердцебиенье. / Дом погребен под мокрым пеплом сирени». Однако, какие бы лабиринты не вычерчивала жизнь, у поэта все пути ведут к Слову, которое и определяет его подлинную судьбу. Нине Савушкиной и дано, как она сама говорит, «по некогда украденному праву – / отсутствие судьбы сплетать в слова». Поэтесса словно раздвигает границы понимания сложного, рассказывая о времени и о себе, поэтому, несмотря не неприятие некоторых образов, подчас мрачноватый юмор поэтессы, приходишь к неожиданному выводу: не самый ли Нина Савушкина из всех правдивый и талантливый автор, что сегодня все чаще и высказывается в ее адрес? Автор, который внезапно преображается, открывая душу, наполненную нежностью и теплом, что мы наблюдаем в прекрасных и немного грустных стихах «Прогулка», обещающих желанное продолжение земных странствий:

Надо прощаться… В костре почернели угли,
низкие небеса темнотой набухли.
Скоро кофейную жижу, что нам налита,
град подсластит горошинами ксилита.
День растворится, словно у нас украден,
как ледяной коктейль из кофе и градин.

И в нарастающем гуле нашего времени остается звездное мерцание каждого имени: Алексея Ахматова, Бориса Краснова, Ирины Моисеевой, Нины Савушкиной. Они объединяют одно поколение, родившееся в 50-х, 60-х годах ХХ века. Мы видим в их произведениях неординарный и противоречивый духовный мир современника, все художественное разнообразие жизни, отраженное в стихах и прозе. Прослеживаются в творчестве каждого и русские классические литературные традиции. Имеется также прочная основа, на которую опираются художники слова: историческая, психологическая, у кого-то личностно-индивидуальная, бытовая. Но везде в текстах обязательно присутствует всечеловеческая глубина. Сегодня, когда искусственно понижается значение Слова, его высокое понятие, когда нас сознательно отлучают от русского языка, писатели и должны восстанавливать вечные ценности, без которых нет национальных особенностей народа, его самобытности, нет единственной русской души.

Необходимо, чтобы поэзия была востребована разным читателем, как интеллектуалом с развитым духовным миром, так и обычным читателем, не претендующим на исключительность. Поэтому отдельным авторам стоит задуматься, что все-таки лучше: простое или сложное? Важно соблюдать меру сложности, не забывая, для кого создаются произведения, ведь читателю в большей степени хочется ясности. Пожалуй, Алексею Ахматову удалось в своем творчестве найти грань между усложненным и тем, что доступно для привычного понимания и восприятия. Объединяет авторов и чувство Родины, а это не мало. Правда, национальное еще не окрепло, не возродилось полностью, поэтому пока прочно не определилось в современной литературе. Боль поэта-гражданина пронзительно звучит в поэзии Ирины Моисеевой. Хотя по-своему патриотичны и другие авторы, ведь даже их порой отвлеченно-общественная строка передает потомкам свой век, ведь не зря известным классиком гениально сказано: «Люблю Отчизну я, но странною любовью!»

Поэты талантливо соединяют большое и малое, простое и великое, которое и создает уникальный русский характер, Россию, русский мир. Не будем забывать: всегда, при всех неудачах и победах, нам остается будущее, а значит книги петербургских писателей, посвятивших себя истинному служению Слову, не должны исчезнуть во времени.

Людмила Воробьева (Минск)