Кровь и карамель

(О творчестве поэтессы Марианны Соломко)

Определяясь с названием своей последней книги «Короставник», Марианна, возможно, лишь на короткий срок задумалась, что собственными руками заложила мину замедленного действия в свой сборник. Надо отдать должное, автор сделала довольно внятное предупреждение,оно заключено в самом неблагозвучном названии,мол, браться руками за противный «короставник» не то что неприятно, а достаточно опасно. Тут же я стал свидетелем реакции возмущения и отторжения,выкрика брезгливости и абсолютного неприятия, услышав, как моя жена отнеслась к обсуждаемому названию, когда, зайдя на один из литературных сайтов, неспешно и поначалу спокойно выбрела на рекламу последней книги улыбчивой и дружелюбной навид Марианны Соломко.

К изданию с таким эпатажным, преднамеренно выбранным заглавием,  как и к одноименным цветам не охота приближать пальцы, боясь соприкоснуться с чем-то мерзостным, коросто-лишайным, эпидемиологическим, рискуя заполучить такую же брр-болячку на свою руку (в последствие убедился, что и на свою душу).Мне могут подсказать всякие Саши-знаши, что это авторский психологический ход,что поэтесса хочет получить максимальный эффект от использования вековых заклинаний типа «Запретный плод сладок» или «Дурно названный цветок магнетически притягателен», но взяться (возможно, я как крестьянский  поэт излишне нежен) за «Короставник» – это как будучи предупрежденным браться руками за прокаженные цветы, непонятно каким веществом пораженные и отравленные коварной красногубой и черновласой дамой пик. Классика жанра.

Скорость поиска самого текста книги поэтессы Соломко моя жена снизила до нуля, а я вообще не искал, но в тот же день прочел в интернете статью некой писательницы о несомненных и даже удивительных достоинствах – поразивших весь литературный Петербург – проафишированной книги. Молодая критик, видимо, ровесница Марианны,лихо перемахнув в плотных джинсах, то есть в защитной одежде, через заросли ядовитых цветов, с абсолютно счастливым видом щебетала о полифонии и мило анонсировала ассонансное звучании якобы «новых полевых стихов».  Я, еще не отравленный и по началу несколько завороженный звукописью и видовым рядом предложенных к прочтению избранных поэтических отрывков, устремился за порхающей в летней равнине автором, пока крепко не ударился лбом и чуть ли не очками в металлическую дужку невесть откуда появившейся на местном погосте общежитской койки советского производства. В голове загудело, и уже как эхо еще раз прозвучали такие строчки:

Свищет голубая сойка, –
Мол, никто не знает – сколько,
Будет вечно и спокойно –
Трав серебряных настойка,
Золотое место-койка.

Зацепили остановил меня этот койко-образ, оглушил талантливостью и уместностью, ведь койко-место аккуратненько и точнехонько и пока что не тошнехонько «входило», вмещалось в вырытую могилу, я уже как бы и был готов поздравить автора с поэтическим успехом, но тут же как-то обидно стало не за обитателей и обладателей койко-мест данного сельского погоста, а обитателей (и богатых, и бедных) всех кладбищ страны, даже таких как московское Новодевичье и петербургское при Александро-Невской лавре с впечатляющим некрополем. Быстро все же такие чувства как досада и оскорбительность выявилась в этой ржавой и «ржачей» метафоре, даже презрение ко всему роду человеческому, а в данном случае к русскому народу. Надо же так придумалось,прорвалось, надо же, тьфу, какая порой черная магия исходит от вроде бы знакомых слов. Вскоре очарование и радость встречи с таким вроде как неординарным произведение пропали, начисто исчезли.

Стало ясно, что автор в общем-то не испытывает никакой (в начале громко заявленной)скорби по умершим, что поэтесса на погосте появилась, чтобы по сути порасслабляться, повдохновляться. Никаких там вечного покоя и смирения, вселенской слаженности после выражения «койко-место» не наблюдается. Определение «золотое» не работает.Все красивые идеи о воскресении можно кромсать лопатой, как увядшие и умершие кладбищенские цветы, и закапывать тут же. Какой пантеизм (в благозвучной перекличке со словами «пантеон» и акрополь), если здесь вовсю расскрипелась железная койка,металлическая сетка которой при раскачивании могла бы поспособствовать полету к высокому, но на деле полет оборачивается какой-то дешевой воздушной эксцентрикой,поднебесным аттракционом? И на самом деле началась чуть ли не клоунада, самая низкопробная «гоголевщина» на деревенском кладбище. Гроб получил веселенькое название«скворечник» и его, имеющего длину в два метра, и предварительно выпилив спереди круглое окошечко или вообще без крышки, можно уже было прибивать на близстоящую березу или осину (пусть в него залетают птицы или аисты с младенцами). Как позитивненько все сложится, если из окошечка гроба-скворечника станет торчать лицо длинноносого пересмешника Сирано Бержерака или усатый лик В.Скворцова, который помог опериться, встать на крыло звонкоголосой поэтессе Марианне Соломко.

Уже и гроб аплодирует мистификаторше:

Грянул  огромный гром-
Хлопнул в ладоши гроб, –

то есть он хлопает крышкой, а не непонятно откуда взявшимися у него ладошами, в честь бесподобной поэтессы. Еще чуть-чуть и начнет летать и накручивать круги над местом скорби, словно у Н. Гоголя, словно панночка.

Кстати,я так и не понял из какой поэтической оравы, из какого литературного гнезда уносится в свободный полет наша Марианна: из ахматовского «Молодого Петербурга» или из скворцовского «Невского альманаха»? Будут ли эти два гнезда, две округлые крепости  из-за Марианны биться, хотя для Ахматова с его, в общем-то, талантливыми поэтами это не явится кардинальной потерей. А вот для Скворцова держать при себе на своих петербургских гастролях и регулярных загулах на «джазовом теплоходике» по Неве Марианну в числе выступающих было очень даже престижно и выгодно, хотя я не перестану пристыживать ее и дальше по ходу написания эссе.

Но вернемся еще на минуточку к «койко-местам». Все же было бы точнее сопоставить их с протяженными столами в моргах, на которых лежат покойники. А могила как койко-место звучит издевательски и кощунственно.

Образ«Надгробья – как буханки хлеба» тоже звучит словно святотатство. И чего это она не додумалась, занявшись не очень-то продуктивным поиском звуковых эффектов и ассонансовых выхлопов и забывая про «непрерывный метафоризм», назвать надгробье с цветными, преимущественно красно-зелеными венками  пирожными-корзиночками? Обнаружила бы поэтически и зеленую бутыль с шампанским. Ведь сочиняя в экзальтированном состоянии такой стих, она по сути беспардонно показывает какой неподдельный восторг испытывает, появившись на кладбище! Экстаз, оргазм! Так можно дописаться до лозунгов: «Лучший обед на могилах! Лучший секс на погосте!». Это уже не просто веселенькое дельце, а надрыв, воспаленнность мозга. Да, поэзия уж и не такое безобидное, безболезненное занятие.

Если говорить честно, то всякие такие молодежные игры на кладбищах – это бесовство, вандализм, сатанизм. Чем-то поэтические действия Марианны напоминают жуткую деятельность Бафомета (сатану с бородой и с женскими грудями). Я предположил,что по ходу повествования появятся пентаграммы, опрокинутые звезды и, слава богу, что на этот раз на кладбище обошлись без перевернутых красных солдатских звезд.

Однако среди могил мы явно подзадержались. Сама поэтесса понимает, что на одном кладбище засвечиваться да еще так долго нельзя, надо Марианночке порезвиться ив других местах. Например, войти в трудовое картофельное или ржаное поле и там продолжить музыкально-поэтический аттракцион. Нет, туда ее нельзя больше запускать после того как в равнине устроила общероссийское истязание сеятелей, их членовредительство,

Всю дуручьи-киселя(?)…
Будто бы птахи,
Кружатся руки селян
В щедром размахе.

Какие-то массовые злонамеренные выкручивания, выдергивания и выбрасывания в воздух крестьянских рук, при которых поле медленно превращается в огромное пыточно-хирургическое пространство, в инвалидный дом, в дурку.

Повторяю,что книгу «Короставник» я не открывал, стихов Соломко из антологий прочитал немного, но из тех, что попались на глаза, не увидел, что Марианна появляется в каких-то деревнях, в сельских населенных пунктах. У меня сложилось впечатление,что люди, насмотревшись на ее летания на кладбище и поле, просто-напросто не пустили ее в села, так как это небезопасно: что-нибудь натворит с избами,например, заставит их кувыркаться, делать сталинские гимнастические пирамиды,перевернет всю домашнюю обстановку, исковеркает бытовую технику. Устроит очередную твисто-пляску, врубит свою поэтическую мебеле- и посудорубку, рукорезку. И все это будет проделываться с детской непосредственностью, со взрослым сумасбродством. Это уже похоже на диагноз, который, к сожалению,распространяется и на читателей. Вся эта деревенская катавасия-катаАзия  происходит по принципу: столичные клоунессы уедут, а в цирке будут работать местные, или вагон останется, а перрончик тронется – все мы тронулись от действия сил массового зомбирования, которые на Северо-Западе представляет многие энергичные петербургские литераторы.

Все ждал, что в стихах возникнет и завизжит поросенок (накануне года Свиньи), но он не появился и, как я думаю, по некоторым мистическим и религиозно-политическим мотивам…

Откуда,кто она – эта Марианна Соломко? Марианская впадина, марсианская возвышенность?Соломко – не ломко… Саламандра, которая в своих забеганиях за популярностью рисково выползает на видные и теплые места и скрывается при первой опасности,инстинктивно оставляя за собой хвосты заметного эпигонства и даже графомании?

Наверное,она все же русофобка, если про «страну березового ситца» пишет как про «странуберезовых скелетов». Этакая очередная «березоненавистница», приветствующая тотальный «березоповал», который можно сопоставить с лагерными лесозаготовками.Конечно, Марианна поэтическая наследница, а иногда и подражательница погибшего на коммунистической каторге Осипа Мандельштама, например, в случае с написанием двустиший типа:

Хлеб одиночества горек и сух,
Черствою коркой царапает слух.

Конечно,не обошла своим горящим и пленительным взором и Бориса Леонидовича. Откуда же как не из поэтического наследия Пастернака почерпнуто такое страстное четверостишие:

Мела, чернее сатаны,
Метлой опричнины:
Сначала были сочтены,
А после вычтены.

Уж лучше бы писала про зимний секс и про то, как «мило мело» и про свечу, которая горела на столе, горела… Конечно, не обошлось без строк о Коктебеле:

Но пропели дни недели.
За буйками(?) наше лето…
Это было в Коктебеле,
В Коктебеле было это.

Коктебель, революция, гражданская война –  все это пели Ахматова, Цветаева и др.). Вот этим-то ЦАП (повторяю, Цветаева, Ахматова, Пастернак) Марианна цепко и ухватисто цапнула из литературы вековой давности. Цапнуть-то цапнула, причем широко отметилась  в стихотворных сборниках,посвященных 100-летию Великой Октябрьской революции, но все же в том же 2017,то есть в прошлом году ей пришлось признаться:

Как в семнадцатом году
Петербург тебя зажёг,
Петербург тебя задул
И промолвил: «Хорошо!»

Это что еще за школярские дохленькие стишки да еще с иронией в адрес великого поэтического мастера Маяковского?.. А теперь пусть мне кто-нибудь из демократических вольных поэтов ответит: хороша или плоха рифма «зажег – «Хорошо»?..А почему бы Марианне не слажать, ведь она не первая так «царапает слух».  Ведь ясно, если одному позволено бездарно рифмовать, так позволительно и всем…

Теперь обязательно отметим такой факт. Марианна Соломко подозрительно много для женщины пишет о революции и гражданской войне. Явно политизированная молодая дамочка,записная демократка. Не такие ли восторженные большевички в кожаных комиссарских куртках и творили (как на кладбище) дюже гарную и веселенькую революцию в России, о которой теперь в самых черных красках повествует наша поэтесса-лауреатка.

Черные густы чернила,  желто-тягучие сопли и такие стихи:

Кликнул думой удрученный
Всех сельчан
И приказ отдал сверхчеткий
Со плеча. (сопля ча, сопля с плечо)
Изрыгнулось сопло,
Дернулась скула:
– Всех пустить на сопли,
Сорвать колокола».

Ну и уровень, сплошные сопли. В стихах предостаточно и прочей слизи, блох и безобразных рифм (безгрешные – подснежники, погост-звезд, лицо-заподлицо). И к тому же Марианна порой чуть ли не преднамеренно подставляет  себя под острую критику из-за таких непродуманных образов:

Губ утонченных двустишие
Выдаст ли тайну гадания? –

Вроде бы точное сравнение, но что делать самой Марианне, если она вдруг захочет внести существенную правку в это двустишие? Что ли почиркать губы писчим пером,острой авторучкой, разодрать до крови? Не больно будет? Придется зализывать губы, останавливая кровотечение, как при поедании карамели с обильным и неэстетичным слюновыделением.  И ведь неспроста эта «карамелька» вылезла в строке «карамелью хрустящий снег». Ведь в таком сочетании, соединении соленоватой крови и сладкой карамели и проявляется солено-слащавый, гламурно-революционный, конфетно-букетный (весь из короставника) стиль довольно противоречивой петербургской поэтессы Марианны Соломко.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).