Так говорили преды…

По поводу книги Владимира Меньшикова Предыдущий оратор. СПб, 2018, лирика 

1

Книга Владимира Меньшикова «Предыдущий оратор» двухчастная: «Поэзия» и «Проза. Дневник. Критика».

Несмотря на жанровое разнообразие, книга цельная. Обе части сплотил лейтмотив: «Есть в народе моём злые, тёмные силы, / Есть немало в нём светлых таинственных сил». Фраза – ключ книги. Непростой. Он то дверной, а то консервный, скрипичный или телеграфный, разводным вдруг обернётся, золотом блеснёт и затаится шифровальным.

Название имеет отношение к обеим частям издания: Прозаик, Хроникёр и Критик присоединяются к Поэту и продолжают своими ключами «в своём массивном красно-коричневом блокноте» лирического героя, «политизированного литератора», вскрывать различные образные – двери, банки, бутыли, конверты, партитуры старых песен о главном… Кто знает, где и в чём откроется путь к сердцу читателя. Попробуй, найди его сегодня! Спрятан, что к сердцу Кощея по системе инфернальной матрёшки.

Да и себя автор шифрует-кодирует, страху нагоняет.

«Кратко: я – писатель-язычник, боевой крестьянский поэт, законченный националист, когда доводят до крайности – то фашист. Как язычник-зверопоклонник и оккультист попробовал ровно в 2000 году через свои поэзию и прозу начать личный поиск Зверя. Он у меня другой, он прежде всего Русский, бесстрашный и бескомпромиссный – именно в таком возникла острая потребность у нашего загнобленного народа.

(…) Зверя не нашёл, сам Зверем не стал, а сделался этаким мелким хищником, мелким мстителем».

Именует себя без кавычек. Надеется, что не истёрлось в оперативной памяти населения РФ, что в начале 1990-х новоявленные «демократы» вдруг разглядели в совестливой части народа нашего – «красно-коричневых» врагов свободы и общечеловеческих ценностей? Нескоро забудешь, как в 2000-е хлестнуло с экранов ТВ: «русский фашизм страшней немецкого». А что было? То, что народ в перестройку отдал романтику коммунизма за сказочные посулы прагматиков капитализма.

Всё, увы мы сдали без борьбы.
Коммунизм был людям не по росту?

Не прошло и двух лет, опомнился народ, метнулся было в 1993-м романтику ту вернуть:

Так вздымайся, трудовой народ
Сельского и городского «низа»,
До марксистско-ленинских высот –
Вровень со вселенским Коммунизмом!

И тут же получил клеймом калёным! Как говорил Сергей Курёхин, – а его, в данном случае, отнесём к когорте предыдущих оккультных (таинственных – лат.) ораторов, – если ты романтик, жди, тебя назовут фашистом.

Да хоть горшком назови!.. Народ наш – народ-художник, а художника, знамо дело, обидит каждый. Не обидно разве, когда нацистов с коммунистами равняют, да так в этом преуспели, что находятся в России (!) молодые особи, сочувствующие немецким захватчикам, оставшимся в её неласковых снегах?

Владимир Меньшиков из тех поэтов, кто не может снести обиду, не за себя, за Державу и народ.

Я – Меньшиков, но с большевистской
Партийной книжкой в кобуре.

Скромно, не «сто томов моих партийных книжек», но не в количестве дело, и один в поле воин. Да и не верит поэт, по большому счёту, что один он – «Зорь вечерних марксистские алости / Я с завалинки вижу сейчас». Коль только он это продолжал бы видеть, не родилась бы пост-перестроечная поговорка: коммунизм проскочили и не заметили. Народ силён. Эх, задним умом в том числе.

Речи-речёвки «предыдущего оратора» – Поэта – в книге В. Меньшикова лично моё сердце открыли.

Закончив сельский университет,
У нив страны я научился главному,
Что должен быть как полевой поэт
Привержен своему народу славному.

Славному и нескладному, мы всякие бываем. Полюбите нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит, – недаром классик слова эти симпатичному прохвосту, что на тройке лихой, в уста вложил. В разделе «Поэзия» ораторствует далеко не беленький герой, пурпур его царственный поблёк, и кумач рабоче-крестьянский пожух.

Есть у каждой избёнки завалинки.
Так садись поудобней, гляди.
Все мы здесь – созерцатели, «валенки»,
И в мечтаньях любых впереди.

Мне в табак что ль подсыпали опия?
(Отцвели маки красных знамён).
И стихи мои – это утопия,
Где Змеюги и сабельный звон?

Но не блекнет в Поэте боль и радость за народ, Россию.

Счастлив я, потому что почти всю-то жизнь
Был носителем русских народных напевов.

А напевы-то разные. Смешливые – ёрника и озорника, и раздумчиво-тоскливые – лирика двужильной лиры нашей, стон превращающей в песню.

Вокалист я и песенник разве,
Гармонист или бойкий плясун?
Я подобен здесь ладожской язве.
Я – язычник, рассказчик, хрипун.

Поколение В. Меньшикова в подростковом возрасте смотрело фильм «Неуловимые мстители» о бесстрашной четвёрке своих ровесников, по судьбам которых, громыхая, прокатилась Гражданская война. Смотрели, завидовали. Жалели – жизнь мирная, никакой гражданской войны, и не предвидится, а по-другому как себя проявить? Скажи тогда, что всё впереди, полезут изо всех щелей оборотни – белые, зелёные, голубые… начнут кромсать Россию, глумиться над народом, – кто б поверил? Теперь же, верь, не верь –

…звучит мелодия такая,
Что охота в омут с головой.
Только мы, себя же обрекая
На тюрьму, возвысим голос свой!

Поэт почти и не возвышает голос. Почти. Едва сбивается с тональности иронической, хмельной, куражистой на безнадёжно повисающее в сыром приладожско-приневском плотном воздухе – «До коле!?.», как тотчас сдвигает меха – и скороговоркой скоморошьей:

А за Перевозом
Тёлки неспроста
Выложат навозом
Слово «красота».

— А что с Поэта взять?

— А что о другом петь, «Ежели нет спроса на вопросы / О России, людях и земле»?

— И то правда: «Выдь на Волгу (Ладогу, Онегу, Волхов иль Неву…), чей стон раздаётся»?..

— Вестимо – афро-американский! Да, Николай Алексеевич, – rock’ом преткновения развалился он в нашем скромном культурном огороде и давит последний писк стебельков родных напевов.

А ему, мужику, и не надобно песен,
А его, Человека большого труда,
Вдохновляж непрестанный корёжит и бесит,
Потому что он в Деле везде и всегда.

В Деле, в делишках ли, неважно: Гитлер приказывал на оккупированных территориях ничего не должно звучать, кроме развлекательной музыки круглые сутки. Вот ничего другого и не звучит.

— Авторитет!

— Европейский выбор!

2

— В начале было упомянуто о ключе книги, даже о ключах. О разводном в том числе. С ним к каждой строчке-гаечке подход найдётся, Поэт о скрепах национальных не на шутку печётся.

— Да, в первой части книги Поэт им пользуется «железно». А во второй в руках Критика ключ нет-нет, да превращается в ударный инструмент: резьба поэтическая сорвана и – понеслось!

Бац! – «И он и она значатся в моём перечне поэтов, от творчества которых воротит, как от дешёвых спиртных напитков»!

Ещё замах и – ах! – досталось литератору, «чьи очочки да плото- и потоядная лысина отблёскивали словно фотоблицы»!

Тычок – и летит под откос «престарелая крупная тётка из Пятой колонны…»!

— Что говорить, не разводит Критик тягомотину винтовой передачи от личности писателя до его лирического героя, сводит – стиснет – губки разводного ключа и поди отцепи личность от образа! Пожалуйста:

«А Борис всё писал и писал по копоти и, казалось, что будет этим заниматься до тех пор, пока не отбросит копыта. И правда, в чёрта чёрного и парнокопытного превратился на усердно дымящей трубе».

— Действительно, Поэт как предыдущий оратор куда обходительней и деликатней, чем Критик, даже с персонами, не заслуживающими обходительности.

Все мы, по большому счёту, жалкие создания. И смешные. Что-то такое сомнительное личностное, бывает, проскальзывает и в нашем творчестве, даже когда являемся к священной жертве по повестке Аполлона.

— А если быть чуть снисходительней – к личности критикуемого? Если прислушаться к «предыдущему оратору», – а Поэту ведь тоже палец в рот не клади, – и осторожнее гаечным ключом-то, «тактикой не очень-то законной»? Тогда довольно верные порой суждения Критика по вопросам творческим, мировоззренческим облекутся, пусть в жёсткую, но этически приемлемую форму.

— К ссоре наших литературных иван ивановичей с иванами никифоровичами ключ замиренья подобрать трудно. Одна надежда – вода клепсидры излечит соперников, а вторая – русский человек отходчив и совестлив.

— Так, может, ну его, и не продолжать срывать гайки, скрепляющие нас, пишущих, пусть и в формальное, но всё-таки творческое сообщество? Кто выигрывает от нашего злословья в адрес друг друга?

— Ха! Это что-то сверх-нечеловеческое: мечтать, чтобы критика воспринималась не личным оскорблением, а чисто разбором полётов белоснежных ангелов во плоти.

— И чтобы она действительно была не чем иным, как внеличностным взглядом (может, и ошибочным?) на конкретную работу автора (достойного уважения уже за то, что он автор). Короче, «Пусть сто школ спорят» – был ещё до нашей эры такой период китайской философии; или как в ХХ веке Мао подхватил этот метод – «Пусть цветут сто цветов». И то правда, чем плох букет из разных растений? А то, гляди-ко: Я садовником родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме…

— Но у пишущей братии отродясь такого не было, чтобы в букете.

— Да, не нам менять установки. У Дмитрия Кедрина сказано: «У поэтов есть такой обычай – / в круг сойдясь, оплёвывать друг друга».

— Так что, присоединяемся к нему, как предыдущему оратору?

— Пожалуй, отнесёмся к сказанному с юмором. Тем более, что Поэт в книге В. Меньшикова, в какое бы ни впадал отчаяние иль в ухарство, не позволил себе плевать ни на палубу, ни за борт.

Александр Медведев