Жизнь наладится!

(К 70-летию Валентина Голубева и к выходу в свет его книги «Сильных не жалко»)

Жизнь наладится!
Что нам спешить?
После юности мне б отдышаться.
За спиною моей виражи
сумасшедшею лентой ложатся.

Сад посадим,
дождёмся плодов.
Впрок терпеньем давай запасёмся.
Я на грядках копаться готов,
даже, хочешь, куплю поросёнка.

Я щеколду налажу на дверь,
починю палисад и калитку.
Ты не думай,
я смирный теперь,
как в аквариуме улитка.

Я не то б для тебя ещё смог…
Мир мне мал
и судьба – не по росту!
Дом стоит у скрещенья дорог,
и себя пересилить непросто!

От крыльца до калитки хожу,
ты не спрашивай:
-Мило ль, не мило?
Я когда-нибудь сам расскажу
всё о жизни,
промчавшейся мимо.

Валентин и рассказывает в новой книге об этой самой «промчавшейся мимо» достаточно подробно, вдумчиво, то есть неспешно, и очень поэтично. При прочтении абсолютно незаурядных голубевских стихов как в малых, так и больших количествах надо изначально осуществить главное действие – это услышать его именную интонацию, осознать и подтвердить на заседании литературных присяжных, что данный поэт имеет собственный неповторимый голос, свой взгляд на происходящее и поэтому безоговорочно занимает высокое место в ряду многочисленных стихотворцев. Послушайте только:

Запою.
Обернутся прохожие,
улыбнётся ребёнок светло,
баба вёдрами звякнет порожними,
мол, веселие наше прошло.

Я не пьяный, рассудком не тронулся,
догорает лучина моя!
Потому и душа моя скромница
горечь выплеснула за края.

На кресте ещё рано мне корчиться,
хоть грехи мои и велики.
Потому и пою когда хочется,
а не с хором по взмаху руки.

Жизнь проходит,
и было в ней поровну
огнекрылых и пасмурных дней,
закатилось на зимнею сторону
нынче солнце удачи моей.

Эта песня вот-вот и закончится,
ухожу за посёлок, во тьму.
Если Богу к лицу одиночество,
то и мне хорошо одному.

Впрочем, самому читателю искать звуковую голубевскую волну и не надо, достаточно открыть его книгу, как музыкальную шкатулку, и напевная интонация тебя сама найдет и накроет, заворожит и расположит к себе, вызывая доверительную реакцию, а это дорогого стоит. Услышь, объективно оцени и открой навстречу свою душу, тем более, что автор и сам предельно откровенен и прям в своих суждениях. За примером далеко ходить не надо, вот он: «Запою. Обернутся прохожие». То есть знает наперед, что обернутся, поскольку действительно хорошо поет. Может, здесь обнаруживается некий прехлест, как в предыдущем стихе «Мир мне мал и судьба – не по росту», но думаю, что Валентин имеет право на такие смелые высказывание. Это в конце концов оценочный выбор большого поэта, и мы должны с ним считаться и его уважать.

Мне, конечно, и далее походу написания статьи захочется выкладывать полностью некоторые неординарные стихи Валентина, но формат… его величество формат… хотя, конечно же, в раскрытии таких важных тем как «патриотизм поэта Голубева» лучше бы работать с целыми произведениями. Что ж, ограничимся отрывком:

Даже в пору нелёгких годин
к нам ни с плетью нельзя, ни с елеем.
Здесь Лжедмитрий уже не один
и развенчан, и прахом развеян.

А вот еще двухстрофный отрывок из того же произведения «Русская душа»:

Аввакум! В свой костёр позови!
Мелковаты и Данте, и Ницше.
Если храм у нас – Спас-на-Крови,
а поэт – так на паперти нищий.

В этой жутко-прекрасной судьбе
дни – столетья, не то чтобы годы,
как магнит, притянули к себе
и, вобрав, растворили народы…

Или взять начало другого стихотворения, посвященного памяти русских солдат, погибших в плену:

Лишь за то, что мы крещёные,
по законам божьим жили,
нам удавочки кручёные
заготовят в псовом мыле.

Казнь страшна не пыткой вычурной,
не топорной смертью близкой,
жалко, батюшка нас вычеркнет
из своих заздравных списков.

Снеговой водой обмытые,
на полу лежим бетонном…

Пауза. Заминка, которая возникла не только из-за жутковато-трагической концовки отрывка, а еще и от внезапно возникшего вопроса, почему в рассматриваемой книге практически нет безоговорочно ура-патриотических, пафосно-батальных, площадно-парадных произведений. Правда, обеспокоенность сразу проходит, поскольку понимаешь, что у поэта Валентина Голубева каждый стих, безусловно, русский, а, значит, и патриотичный. Поэтому сделаю первый и главный вывод: эта новая книга полностью, от корки до корки, пронизана или пропитана патриотичностью, народностью и православной духовностью. Даже громко заявлю, что Голубева вне народа, вне России и вне Бога нет.

Ещё от дедов наших повелось:
кончать дела и начинать их песней.
Родился и крещён я в день воскресный,
и в праздники отправлюсь на погост.

Была ядрёной молодость моя,
она свистела, гикала, плясала,
над ней сверкало Божие кресало
и содрогались отчие края.

В первую очередь поэт Голубев певец тружеников, потому что он сам завзятый работяга:

Мой чёрный хлеб поджарист и румян,
он свеж и мягок, горла не дерёт.
Я хлебом сыт и от работы пьян,
когда бывает дел невпроворот.

Я всё умею.
Надо всё уметь!
Иначе жизнь тебя с пути сшибёт.
Не успевает хлеб мой зачерстветь,
и потому он горла не дерёт.

Каких бы сторон жизни ни касался поэт, его не покидают мысли о главном – о родном народе, о современности, о историческом пути России. Автор исследует суть страны и народного характера на протяжении русской истории от древнейших времен (стихотворения «Потомок Аввакума», «Ватажка», «Царевич Алексей» и др.). Имеются произведения о недавнем социалистическом прошлом и о капиталистическом настоящем:

…репейника кошачьи лапы
цепляют за ноги прохожих,
здесь адскою паяльной лампой
котёл ржавеет паровозный.

В машине, где огнём и сталью
жизнь проверялась на пределе,
маховики махать устали,
колосники перегорели.

Не знаем: злиться или плакать.
Коль жизнь прошла, то всё – едино!
И вот в душе, срывая клапан,
свистит тоска непобедимо.

«Где выход? Что делать?» – так с предельной болью прорывается озабоченность лирика судьбой деревни и страны вообще. Но поэт тут же, без промедления кивает в сторону Спасителя. Наверное, он прав, всем бы нам иметь такую уверенность. Роль православного фактора в поэзии Голубева трудно переоценить. В тоже время погружение в необъятную сферу православия не отделяет писателя и читателя от проблем, а наоборот способствует более реалистическому показу и пониманию действительности, политических и экономических процессов, которые происходят в ней. Однако автор боится все перекладывать (возможно, на хрупкие) плечи Бога, сам старается что-то сделать и не только для себя. Не банальное стремление к популярности в рамках беспощадного капитализма, а беспокойная мысль о времени, тревога, вызванная злободневными общими проблемами, определяют смысл и направление его творческих исканий, развенчивают мнимые ценности в жизни. А на все мутное, фейковое Голубев не ведется.

Уроки нелегкой жизни и творческий опыт принесли в поэзию Валентина не только новые темы, но и углубление мотивов, которые уже звучали прежде. К тому же он недавно побывал а Иерусалиме, что способствует его и без того основательному пониманию не такого уж и простого на первый взгляд Православия. Содержательное путешествие оказалось вдвойне результативным, поэт привез новые образы, такие как «Дороги библейской веретено», «Катят бочку какие-то каины, неизвестно – с вином ли порохом» и другие. Есть и такой – «На ветке трамвайной газетным листом шелестеть». Это как понимать: Голубев читает еврейские газеты, может свободно говорит на иврите? Ах, там в ходу и русская пресса, пардон, как-то подзабыл. Зато вспомнил, что один сельский житель, работник совхоза «Красный Октябрь» получил за хорошие трудовые показатели путевку на Красное море с дальнейшей экскурсией к Гробу Господню, а не в кремлевский Мавзолей. Анекдот, шутка. Но что уж совсем однотипно, бюрократически-прямолинейно писать о Валентине, что он такой-то, написал то-то и то-то. Он как раз часто бывает «не таким». Вспомним его замечательный стих, посвященный А. Рассказову:

Я на поминках, подвыпив, плясал,
ибо друзья мои радость ценили.
Всех проводил.
Оглянулся, а сам
так одинок – поскорей бы к могиле.

Затороплюсь у последней черты,
гроб обдеру об ограду соседа.
– Ты всё такой же, как был, непоседа, –
матери глас из земной темноты.

Здравствуй, последний мой милый приют!
Путник весёлый к вам в двери стучится.
Здесь меня любят и здесь меня ждут,
зреет кутья и лампадка лучится.

Голубев при всех своих церковно-библейских воззрениях как человек – не прямая линия, не овал, а угол. «Я с детства угол рисовал». Уж он-то, Валентин, умеет находить для себя углы, а для других часто оказывается тем заостренным препятствием, об который можно удариться, ушибиться. И в выше напечатанном стихотворение без углов не обошлось: это и не всеми понятые причины пляски на поминках друга и тот угол или выступ на заборе – «Гроб обдеру об ограду соседа». Хорошо, что Голубев – угол православный, а не масонский. Автор вообще-то должен уметь цеплять читателя, вот он и цепляет. При пожеланиях писателям кропотливо работать над сюжетом и словом не помешает вежливо призывать их к тому, чтобы хотя бы немно-о-о-жечко походили на анархиста-революционера Кропоткина.

Когда я писал статьи или эссе о товарищах-писателях, то некоторых из них представлял в таких образах: Павлова матросом, Морозова рыбаком из «Приневья», Лаэрта Добровольского дуэлянтом-фехтовальщиком, а себя гранатометчиком… А кем вижу Голубева? Проповедником? Деревня не пропустит. Может, кошачником, ведь в стихах вокруг него все время снуют или мирно шествуют кошки, играют котята. Юрием Куклачевым? Но здесь не цирк. А может, представить как взыскательного рецензента, который пропускает в своих стихах такие строки как «хоть грехи мои и велики»? Но не в этот раз.

Нет, Валентину Голубеву, тем более заслуженно, лучше всего подходит образ Соловья-Соловушки. Ведь как сочно он написал и звучно исполнил замечательное стихотворение под названием «Соловушка», посвященное Сергею Есенину:

Есть у русских т а к а я тоска –
хоть в кабак или в чёрную прорубь.
Пересилить её ты попробуй,
сын пшеницы и василька.

У соловушки короток век,
и недолго звенеть над Россеей,
где на паперти солнышко греет
сухомятное счастье калек…

Поэт с грустью говорит о брошенных людях, о заброшенных полях, заводах, да он и сам из числа условно брошенных:

Голуби весной воркуют басом
в густошерстном сумраке чердачном.
Я один за спросом и припасом,
я один на одинокой даче.

Дом оставив, водку на крыльце пью,
чтобы ночь в лицо и чтобы поле…
Сам себя как будто псовой цепью
приковал навек к своей юдоли.

Много в стихах Валентина Голубева пейзажных картин печального или оптимистического вида. Сочетание природной лирики с глубокими философскими размышлениями перед ликами России и Бога, с обычными якобы низовыми человеческими думами образует мощную поэтическую смесь, под названием «русский коктейль»:

Всё-то везло мне, а тут понесло
лодку в пороги. Зевотою маясь,
пёс заскулил, к сапогам прижимаясь.
Фарт обломился иль только весло?..

К дому пора, нагулялись в гостях.
Песню запеть о горящей лучине
или молиться о сгинувшем Сыне
божием в наших житейских страстях?

Как и сам поэт Голубев, героями его произведений чаще всего являются обыкновенные люди думающие, страдающие и преодолевающие передряги жизни. Поскольку автору свойственен все же относительно позитивный взгляд на современность, глубокая вера в Бога, его герои даже в самых трудных, а порой и трагических ситуациях не сдаются, а бьются или действуют, стараясь не выходить за рамки заповедей божьих. Им знакомы как чувства разочарования и уверенности, так и чувства реального ощущения действительности:

Вот так и жил я – данник ремесла,
и как-то ненароком, между дел,
любовь случилась,
жизнь произошла,
я даже удивиться не успел.

Предлагаю автору остановиться, отложить суетные дела на потом, и, наконец-то удивиться, обрадоваться и еще раз для нашего общего успокоения воскликнуть: «Жизнь наладится!». И мы повторим эти слова как заклинание. Очень хочется, чтобы так и произошло, как нам обещает неповторимый русский поэт Валентин Голубев.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).