Фуфайка набекрень или стихи на всякий случай

Заметки педанта по прочтении первой книги поэтессы

Стежки да стёжки –
Вот мои стихи,
Оставленные так, на всякий случай,
Босой ступнёй, иголочкой колючей.
Стежки да стёжки –
Вот мои стихи.
Е. Огарёва

Случайно я жил в этом веке.
Случайно. Однако отчаянно.
Потому что кругом человеки
Жили тут не случайно.
О. Григорьев

Знакомство со стихами молодых небесполезно. Вопрос в том, для кого больше пользы: для авторов или для критиков?

8 ноября 2018 г. На Секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России состоялось обсуждение сборника Екатерины Огарёвой «Стежки и стёжки». Это её первая книга.

Стихотворения Е. Огаревой присутствующие восприняли очень доброжелательно.

А. И. Белинский зачитал рецензию, в которой отметил свежесть, любовь к родине и «чистоту нравственного чувства молодого поэта». В знак особой симпатии к автору он прочёл понравившиеся стихотворения – «Старый клён», «Старушка», «Два потока».

Б. Орлов добавил, что направление, выбранное поэтессой, крайне актуально в мире, где происходит активное наступление на традицию, где лукавая подмена понятий вводит в заблуждение молодёжь, объявляя вседозволенность истинной свободой творчества.

Небольшое эссе, посвящённое «Стежкам и стёжкам», зачитала Е. Барбаняга. С ней нельзя не согласиться: читатель в сотворённой Е. Огарёвой «попытке передать узор детства», непременно припомнит сладость и своих младых дней.

Р. Круглов, редактор издания резюмировал: «Книга состоялась такая, какая она есть».

Что в этой констатации – я сделал всё, что мог?.. А далее по умолчанию вторая часть латинской фразы: …кто может, пусть сделает лучше?

Пусть это будет домысел.

Есть выражение: не по по-хорошему мил, а по милу хорош. «Милоты» в стихах Е. Огарёвой гораздо больше «хорошести».

Милые – поля, леса, озёра, клён, ива и река… бабули, русская печь, кошки-окошки, даже горечь – ясное дело – полыни. Какой же русский не любит фаст-фуд быстрой езды – к милому дому?.. Любят – все. Чувствуют, понимают и поминают, плачут и смеются, молятся и поют. Однако все ли способны облечь это в подлинно поэтическое слово? Перефразируя Сартра, – не всяк поэт, кому хочется.

Читая о счастливо-лучезарном детстве, поддаешься обаянию темы. Чувство благодарности Е. Огарёвой спешит переполнить сердце.

Беда, что критик не может «голосовать сердцем», – «Глупое сердце, не бейся! Все мы обмануты счастьем…» Есть ещё слух, знания и опыт – жизни и чтения поэзии. Они помимо воли безжалостно гасят тематическую милость.

Не знаю, что будет дальше, но первую книгу Е. Огаревой мне трудно назвать поэтической. Формально автор – стихотворец. Однако в творениях больше прозаического, нежели поэтического. Каждая стихотворная вещь – интересный рассказ, подчас с ароматом притчи, события, сказа, запевки. У автора великолепный человеческий потенциал. В книге преобладают «рассказы», а для поэзии – не хватает образов, свежих, дерзких, собственных образов, своего письма. И точности.

А плесни-ка мне, батенька, чаю! («Батенька»)

Точнее было бы – батюшка, батя, коль речь об отце. Батенька – устойчивое шутливое обращение, эдакий смягчающий упрёк. «Да вы, батенька…» – и далее некое замечание. Кстати, чай наливают, разливают. Плесните – это о чём-то крепче чая.

Мужичонки в кирзачах
Травы жнут да чешут
. («Сенокос»)

«Мужичонки» травы косят (косами). Жнут (серпами) – женщины, причём, злаковые культуры, не траву.

В коловорот лесного Колизея
Со склона тянет прибывших овраг
(«Пуре Латко»)

 Коловорот – ручной инструмент для сверления отверстий в дереве и других мягких материалах, бывает хирургический К. Ясно, что имелось в виду коловращение. Слова созвучны, но их смысловая идентичность на уровне английских – two и to. Крутящийся момент бросает читателя от «коловорота лесного Колизея» Е. Огарёвой к домкрату незабвенного Ляписа Трубецкого («Волны падали вниз стремительным домкратом») Ильфа и Петрова.

Смешав платки цветные и фуражки
И всю усталость разом с пришлых сдув,
Он пахнет мхом, опятами и бражкой –
Хозяин леса, всемогущий Дух.

Пришлые – значит чужие, пришельцы откуда-то со стороны. Здесь же речь идёт о своих, которые пришли.

Несётся в высь, сквозь ветви, голос зычный…

Всё бы ничего, но любимое автором «несётся» употреблено не менее трёх раз в книге, там, где ярче были бы иные слова о чём-то стремительном. А. К. Толстой, когда ещё, заметил, что с пользой несутся куры, человек, как правило, нет.

Всклень набита кладовая:
В ней припасы всех мастей!
(«Осень»)
Наполнят всклень походную корзину:
Лоснится блин и пряки горячи.
(«Родительская суббота»)

Е. Огарёва чувствует красоту слова «всклень», но использует ради красного словца. Слову место там, где дело исключительно о количестве жидкости в каком-либо сосуде – в стопке, в рюмке. Неужели не слышно в этом слове плеска, перелива?

Всё готово для застолья,
И застелена кровать.
(«Осень»)

 Кровать – это мебель; застилают постель. Бывает, говорят: кровать заправлена, расправлена; «застелена кровать» – странное выражение.

Я смотрю на улицу
В окно:
Старый клён сутулится
Темно.
(«Старый клён»)

«…в том домишке, что сутулится на углу Введенской улицы, / Позади сгоревших бань…» – у Н. Агнивцева.

«Задумчиво она идёт по улице. / Стройна, как синеглазый василёк. Но всё сейчас в ней словно бы сутулится…» – У Э. Асадова.

Ох уж эта улица! Кто на ней только ни сутулится. А ведь когда-то раньше… «Раньше я гуляла во зелёном саду, / Думала, на улицу век не пойду». Не то теперь. Поди не пойди! Попробуй, если уже весь мир – не театр – поэтри-слэм, и каждый в нём FM-поэт поёт: «Раскрой объятья мне, улица /Я на свидание к луне иду / Я буду ждать там, где фонарь / сутулится, Там, где аллеи в мартовском бреду».

Создаётся впечатление, что рифма заставляет автора притягивать к себе странные явления и предметы. Да что предметы!

В кладовой
Без какой-либо тайной корысти
В кладовую зайду наугад –
Там сушёной калиновой кистью
На верёвке висит звездопад.

Млечный путь бережливо створожен,
Как дитя, спрятан в марлевый куль.

И по банкам пузатым размножен
Спелой ягодой жаркий июль.
Заиграет в нечаянном свете
Рафинада желанный кристалл…
Я за пазухой кухонной клети

Ощущаю раденье Христа

Рафинад – это сахар. При чём тут Христос? В тексте нет и намёка на Акафист Иисусу Сладчайшему. Словно не говорилось: «Не поминай имя Господа всуе», здесь – ради рифмы. Продолжаем И. Шмелёва в сведении веры к сластям пасхального стола?

Упоминание Господа всуе сразу же дало двусмысленность. 1) Радение – усердие, старание, забота о чем-либо. 2) В некоторых сектах – религиозный обряд, сопровождающийся прыганием, кружением, иногда самоистязанием. Приводит участников в состояние экстаза.

Вообще я не собирался говорить о рифме, продолжу о точности. Раз уж впал в «византийский педантизм» и «ловлю поэтессу в мелочах». Впрочем, она знала(?), куда шла – всё же Секция критики… Ничего, уверен, будет её бенефис, прольются славословия и увенчают лавром. А сейчас – ничего, кроме работы – вернёмся под клён.

Строение, как ни крути, не позволяет клёну сутулится, даже старому. Ива может. Плоха та ива, которая не мечтает стать ивушкой плакучей. И попасть в стихотворный сборник, в первую книгу молодого автора (стихотворение «Я босые ноженьки / Исколю травой….»)! В «Стежки и стёжки» деревьям не попасть иначе, как прогнувшись. Даже такому статному по природе, из которого спокон веку тесали кол специального назначения.

 В сутулой фигуре дрожащей осины
Нам чудится страх и тревога за нас

 Есть много слов красивых, которые, кажется, ради красоты можно пользовать совершенно произвольно, даже на излёте смысла.

Смотрит с образа Матерь Божья:
Проступает душа сквозь кожу,
Но упрямая плоть не может
Отпустить её на излёт.
(«Старушка»)

На излёте – пуля, камень, выпущенные кем-то и исчерпавшие силу. Здесь же говорится о том, что называется «на исход души», когда «душа отлетает». Если бы было сказано: «Но упрямая плоть не может / на излёте её отпустить», образ принял бы одно и верное значение.

Фуфайка набекрень, под мышкой шапка –
И я бегу в проулок со двора.
(«Мороз»)

 Набекрень можно сбить лишь головной убор. Бывает жизнь набекрень. Стихи. Фуфайка – нет.

Ткнусь от скуки в ворс ковёрный –
Почешу олений бок,
Из наперника проворно
Вытяну пернатый клок.
(«Бабайка»)

 «Пернатый клок» – это что? Пернатый – всегда «кто-то», существо, покрытое перьями. Даже змей у индейцев пернатый – Кетцалькоатль.

 

При обсуждении «Стежков и стёжек» было сказано много добрых слов в адрес Е. Огарёвой, слов заслуженных. До радения-экстаза не дошло, но и критики по существу, за редким исключением (В. Кречетов, В. Меньшиков), не было. Да и у меня здесь далеко не критика. Так, занудные замечания, от которых деликатно воздержались присутствующие.

Дубовый крест, звезда ли с алой краской
Собой венчает надмогильный холм…
(«Родительская суббота»)

«С алой» – слышится «салой». А прислушаться – «звездали салой краской». Для абстрактного экспрессионизма – «живописи действия» (Поллок, де Кунинг и др.) – неслабый образ! В пандан палитре раннего Маяковского («…в зелёный бросали горстями дукаты…») также сгодится.

Попутно о тавтологии, вряд ли оправданной образно: «надмогильный холм». Могильный холм – это курган. А «надмогильный» – что?

Ещё о звуковом коварстве.

Нам не вознестись назад,
Но вперёд иду я:
Невозможно, чтоб звезда
Не нашла другую.
(«Мы с тобою – две звезды…»)

 «Но вперёд иду я» – звучит «но вперёд и дуя». На что/на кого дует коварная лирическая героиня? Своеволие. Правда, не плана Пушкина, когда он изумился не звуковой, а сюжетной непредсказуемостью «Евгения Онегина»: его Татьяна штуку выкинула – замуж вышла!

Фонетические сдвиги – это проблема слуха. Кажется, после довлатовско-анекдотичного – «пир духа» надо бы внимательней относиться к соединению слов и приучиться к чтению вслух, чтобы не вызывать комичное. Хотя, в изначально комическом эпизоде, особенно в детской теме, что-то с чем-то сдвинуть не лишне. Ради забавы, из озорства.

Нам чердак с одним окошком
Стал надёжнее, чем дот.

Вход и выход по паролю.
Болтунов – под трибунал. («Штаб»)

Пусть взрослые читают «по паролю», – мы-то знаем, что здесь – «попа ролю»! Но, тсс! Не то – под трибунал!

И о экзотике.

«Поскольку село мордовское, – в котором Е. Огарёва провела детство, – в тексте стихотворений присутствуют фразы на местном наречии (эрзя)».

Использование местного наречия привносит в стихотворный сборник этнографический окрас, правда, несколько хаотичный. Камуфляжный? Отвлекающий от… досадных случайностей письма? Добавляют ли вставные фразы образности в описываемые ситуации, характеры? Обогащают звучание?

Во всём, а в искусстве особенно, нужна мера. По отдельным случайным репликам едва ли услышишь красоту языка. Всё же должна быть логика, художественная, во всяком случае, для использования второго языка.

Я, будто солнце, скатываюсь с кручи
И озаряю радостью крыльцо.

Бабуля плачет: «А мон `учан, `учан*…»
И трёт платком солёное лицо.
(«Детство»)
(*«А мон `учан, `учан…» – «А я жду, жду…»)

В сборнике чрезмерно рассыпаны короткие изречения на эрзя по русской канве, отчего они воспринимаются обэриутскими стежками-восклицаниями героев Хармса: «…здрыгр аппр устр устр ход часов нарушен мною им в замену карабистр на подставке здрыгр аппр с бесконечною рукою приспособленной как стрелы».

Увлечение этнографией дело хорошее, но для поэта поэзия превыше всего. Если ей пренебрегают в поисках красивостей, то начинаются метаморфозы: «Я, будто солнце» становится – «Я – Будда Солнце», а то и ещё чем-то совсем не (по)этичным.

В итоге я возвращаюсь к тому, с чего начал.

Есть ли польза в публичном обсуждении на Секции критики и литературоведения книг начинающих авторов? Может быть им начинать обсуждаться в узком кругу коллег?

И о моём педантизме.

Надо ли вообще критику заниматься подобной дезактивацией «стихов на всякий случай»?

Сдаётся мне, на каждый случай никакого педантизма не хватит.

Александр Медведев