Вышивка

О книге Екатерины Огаревой «Стежки и стёжки», 2018

Как вырастают из детства, когда оно становится мало, так и из детских воспоминаний вырастает нечто во много раз большее, когда повзрослевший владелец уже гостем приходит в них. Вот так и с дебютной книгой Екатерины Огаревой: сначала видишь деревенский дом и очерченный его стенами детский мир, потом мордовское село, его обитателей, традиции, радости, горести; потом село уменьшается в размерах, и за ним показывается создавший его автор, а за автором еще что-то – больше самого автора.

Первое, чем книга обращает на себя внимание и чем она особенна, – это ее этнические мотивы. Этничность стихов технически реализована с помощью вкраплений на языке эрзя, как в стихотворении «Пуре Латко». По моему мнению, это довольно смелый ход – во-первых, это означает, что работы со стихами у автора будет больше, ведь нужно конструировать поэтический текст на двух языках одновременно, а во-вторых, нужно соблюсти баланс основного текста и вставок, не пожертвовав композицией и смыслом. Мне это решение пришлось по душе, а вот количество (и объем) вкраплений я бы урезала – мне было бы легче воспринимать стихотворение как нечто целостное, если бы вставки стали короче и лучше угадывались контекстуально.

Темы и мотивы, выбираемые Екатериной, – из тех, в которых трудно сказать новое слово, а еще труднее не сфальшивить. Кроме того, она пишет о глубоко личном, сокровенном. Возможно, поэтому Екатерина во многих своих стихах осторожна (берется за простой сюжет, использует безопасные рифмы) и позволяет себе пошалить или побунтовать больше в стихах, написанных от имени ребенка. В качестве примера «осторожных» текстов можно привести стихотворение «Я босые ноженьки исколю травой…» – оно воспринимается скорее как стилизация, подражание народной песне, чем как произведение с авторским почерком. Возможно, через такие пробы Екатерина приходит к тем своим стихам, которые похожи уже только на нее, хоть и написаны в традиции народной лирики. Интересно, что, хотя вставки на мордовском наречии безусловно запомнились мне и будут ассоциироваться с книгой Екатерины, но авторский голос мне как читателю отчетливее удается услышать там, где используются не они, а отдельные просторечия, которые и придают тексту истинную «народность», простоту и обогащают язык стихотворений: «Всклень набита кладовая…» («Осень»), «посестра» («Похолодало»), «голанка» («Бабайка»). Ту же роль играет смещенное ударение в словах «свЯтых», «БлАгого». Екатерине удается использовать эти языковые средства органично, к месту, и они делают стихи узнаваемыми. Она создает из текста узор, будто вышивает его, оправдывая название сборника.

Если рассматривать творчество автора с точки зрения образности, тексты, посвященные детским впечатлениям или народному мордовскому укладу жизни, довольно одноплановы, а их художественные средства направлены на то, чтобы передать драгоценный уют детства, простоту и чистоту деревенской жизни. Наряду с этими текстами, в книге есть более сложные стихи с внутренними конфликтами, параллельными образами. Одно из таких стихотворений – «Осень», где образы осени и вдовой старухи так слиты, что можно по-разному определять, где заканчивается один и начинается другой:

Ну привет, старушка Осень!
Ждёшь на улице пустой:
Может кто дорогу спросит?
И польстится на постой?

Всклень набита кладовая:
В ней припасы всех мастей!
Ты стоишь едва живая
В ожидании гостей.

Паралеллизм образов наблюдается и в стихотворении «Покров»: это молящиеся бедняки в первой строфе и падающие навзничь листья во второй. Настроение этого текста – беспомощность, безысходность.

В октябрьской зябкой рани,
Как лёд, застывает небо.
Саднит беднякам гортани
Молитвой и чёрствым хлебом.

Туман – будто дух Пречистой,
Одетой не по-осенне.
Вслед падают навзничь листья
В надежде на воскресение.

Вообще часть стихов в сборнике бодра и оптимистична, по-крестьянски мудра или по-детски наивна, но некоторые наполнены печалью, даже горечью («Брошенный дом», «Покров» и др.). Это сначала вызывало у меня сомнения в цельности сборника. Но с другой стороны, ведь так и устроен человек – темное в нас соседствует со светлым, неверие – с верой. Стоит отметить, что «светлеют» именно те стихи, где Екатерина открывает читателю дом и атмосферу, в которых она росла, дает почувствовать, что течет в ее крови. Детский взгляд на мир позволяет взглянуть на такие серьезнейшие темы, как понимание Бога, вера в него, с новой перспективы, избежать банальности. Детское восприятие придает тексту наивность и сказочность. Детский Бог – «любитель шепота и свеч», «колхозный бригадир». Вот как ребенок в стихотворении «Пасхальный день» осмысливает религиозный праздник:

Возможно ли, чтоб, как Господь, воскресли
В честь Пасхи дед, прабабушка и пёс?

Что касается художественных средств, использованных Екатериной в ее стихах, они довольно скромны. Я думаю, и концепция сборника, и выбранные темы и сюжеты обязывают автора соблюдать традицию, а кроме того, тексты насыщены этническими мотивами, поэтому места для других экспериментов остается мало. Однако, как я уже говорила, в некоторых стихотворениях автор все-таки звучит по-новому. Вот несколько примеров хороших, по моему мнению, находок:

Проступает душа сквозь кожу…
(«Старушка»)

И кажется, подмешивают ладан
В дым кухонный и выхлоп городской.
(«Пасхальный день»)

И по банкам пузатым размножен
Спелой ягодой жаркий июль.
(«В кладовой»)

Кое-где в ткани уютного, даже укромного мира книги проскальзывают слова, мысли, по которым чувствуешь: этот мир – далеко не все, что у автора есть для читателя.

За строчкой строчку, за шажком шажок
В одну тропу выстраиваю ладно.
И мне по ней идётся хорошо,
Пусть даже и туда, куда не надо.

Авторская задумка – показать в своей первой книге важную, сокровенную часть себя и своей малой Родины. И когда стихи, споря с автором, пытаются приоткрыть читателю что-то еще – будто в окне деревенского дома мелькает кто-то незнакомый, идущий по дороге, – автор тихо задергивает занавески. И это, наверное, хорошо, потому что пробуждает любопытство – что же будет в следующей книге?

Влада Баронец