Маска, я вас знаю!

«…срывание всех и всяческих масок»
В. И. Ленин. Лев толстой как зеркало русской революции. 1908 г.

25 октября 2018 г. на Секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России с сообщением, посвящённым 190-летию со дня рождения Л. Н. Толстого выступил Г. Н. Ионин. Он поделился размышлениями о дневниковых записях Толстого и книге «Путь жизни».

По мнению Германа Николаевича, эта книга самая глубокая в толстовском учении, она скрепляет всего Толстого. Суть её можно свести к мысли, записанной дочерью писателя Александрой перед его смертью в Астапово. Бог есть неограниченное всё, а человек есть ограниченное проявление Бога. Так, вероятно, думали или чувствовали и герои Толстого.

Складываясь постепенно, многожанровый труд был закончен в начале 1910 года. Он — своеобразный итог многолетних размышлений писателя над проблемами «смысла и блага» существования человека: что значит жить «по совести и разуму», каковы пути духовного единения людей друг с другом и с Богом, как избавиться от грехов и суеверий.

Именно в этой книге раскрывается тайна человеческого «Я». Жизнь проходит в столкновении любви и нелюбви. Нелюбовь делает человека личностью, выделяет его. Любовь прорывает это выделение, это состояние одиночества, соединяет человека «со всеми». Смысл жизни оказывается в увеличении любви. Смерть есть бессмыслица, а зло побеждается любовью. Г. Н. Ионин при этом уточнил, что Толстой смешивает понятия личность и индивидуальность (личность — это уже раскрытая индивидуальность). Есть и третье проявление человека — ипостасность. Оно наиболее интересно.

Главное: Толстой увеличивал силу любви, заключил докладчик и настоятельно посоветовал перечитать «Путь жизни».

Сообщение оказалось глубоким, обоснованным, с присущим Г. И. Ионину академическим артистизмом. Артистическая волна не утихла по окончании сообщения, её колебания усилил следующий выступавший.

– Вот, граждане, мы с вами видели случай так называемого массового гипноза. (…) Ну, мы-то с вами понимаем, – тут Бенгальский улыбнулся мудрой улыбкой, что чёрной магии вовсе не существует на свете и что она не что иное, как суеверие, а просто маэстро Воланд в высокой степени владеет техникой фокуса, что и будет видно из самой интересной части, то есть разоблачения этой техники.

В роли героя М. Булгакова выступил поэт и художник Евгений Антипов, представитель тех 10% населения Земли, которые не поддаются массовому гипнозу и на все явления и заявления имеют особое мнение. Оно зиждется у Е. Антипова на обширной осведомлённости во многих вопросах. Данное также было основано на фактах биографии Л. Толстого. Фактах, выводящих гения и «матёрого человечище» на чистую воду.

Разоблачающий материал Е. Антипова любопытен. Это скрупулёзное досье с точным указанием свидетельств, освещающих, как минимум, неблаговидное поведение графа. Также его можно рассматривать и упрёком, да не столько к читателю, – с него что взять: глаза читают, ум отдыхает, – сколько к критикам и литературоведам: ну а вы почему своим умом не живёте, не видите — король-то голый!

Тема любопытства к фактам личной жизни творцов не была заявлена в плане заседания Секции критики и литературоведения, но всё же тронем её слегка.

Вопрос соответствия/несоответствия автора произведений его личности изучен вдоль и поперёк. К нему всё-таки вновь и вновь приходится возвращаться, как дело доходит до обсуждения творчества наших русских писателей и поэтов, записанных в классики и во властители дум. Часто подобные обсуждения не поднимаются медленно в гору – к вопросам стиля, поэтики, традиции и новаторству и т. п. рутине. Почти сразу за основным сообщением они соскальзывают в «сточную канаву» захватывающих мемуаров пристрастных современников и детективствующих писателеведов, черпающих сведения из замочных скважин спален и от осведомителей из «людской». Оговорюсь, я не противник данного жанра, ничто человеческое мне не чуждо. Просто я за то, чтобы естественное любопытство не мешало бы профессиональной любознательности.

Ничего не поделаешь: тем, кто увидел в гении прежде всего обывателя, «видел его в домашних тапках», тем нередко уже трудно смотреть выше «тапок». Английский романист Ч. П. Сноу говорил, что современные писатели могут лишь играть у ног таких гигантов, как Толстой и Достоевский. Вряд ли писателям следует этим ограничиться. Стоит иногда пытаться рассмотреть всю фигуру вне игры.

Е. Антипов успел сообщить лишь один факт: с высшим образованием у Толстого не всё гладко, с трудом и не с первого раза поступил, да так и не окончил университета.

«Этот недоучка Бенуа!..» – бросал И. Репин на страницы «Аполлона» по поводу деятельности основателя общества «Мир искусства». «Да, я автодидакт», самоучка, говорил о себе Бенуа. А все ли русские классики могли бы предъявить академические дипломы и похвальные листы?

Всё то же вечное: с одной стороны – правда, с другой стороны – факт. Они друг друга ищут, им не встретиться никак. Без высшего образования и вдруг – Учитель! Недоучка и – собственное учение! Как бы к толстовству ни относиться, надо признать: граф навеял «золотой сон» многотысячным последователям по всему миру.

Толстой был склонен «учительствовать»? Учительное начало было развито уже в русском фольклоре. Ещё больше его в древнерусской литературе. Наставительны все жанры: повести и слова, сказания и хождения, моления и поучения, жития и даже летописи. Трудно найти что-либо, где нет поучения «како надо ставить правду Божию на земле», «како надо править правду Божию в душе».

Толстой неровен. Хорошо. Однако его неровность, не помешала многим мировым писателям-классикам признать, что они учились на его романах.

О личности творца вообще говорить трудно, глядя на биографию исключительно как на «историю болезни». Кстати, откуда взялось понятие личности? Из древнего Рима – persona, маска. А что под маской? «О, если б мог выразить в звуке / Всю силу страданий моих, / В душе твоей стихли бы муки, / И ропот сомненья затих». Что ж, никакому автору не по силам снять маску (античное: познай себя!), и выразить в звуке себя подлинного. Но и непредвзятому уму, освобождающемуся от гипноза автора и его популяризаторов, также не в силах утишить ропот сомнения.

Повезло Гомеру! О нём остались чрезвычайно скудные сведения: 1 – был слепцом; 2 – его вообще не было, это собирательный образ. Поэтому Гомеру трудно предъявить претензии на тему размера, чистоты да собственно и наличия «домашних тапок». А вот уже со времён Данте общественная и личная жизнь писателя досконально протоколируется, как доверчивыми поклонниками, так и скептиками, ладно – неподкупными объективистами. И до сего дня любопытные «из людской» ничего знать не хотят, кроме того, чем это там занят «барин» в свободное от жертвоприношений Аполлону время.

Надо признать, речь Е. Антипова с постановочной точки зрения была эффектна. Жаль, что, воспользовавшись правом главы секции, Г. Н. Ионин не дал развить замечательный перформанс. Но и в таком виде он возымел действие: на защиту Толстого поднялся В. И. Чернышев. Оговорившись, что во многом с графом не согласен. И это не мешает, а, наоборот, побуждает думать о нём, спорить, о чём есть свидетельства на страницах «Нового русского журнала».

А. А. Грякалов принёс на Секцию сборник статей о Толстом. Он обратил внимание на бытующее мнение о Толстом – слабом философе. Мнение, скорее всего, поверхностное. А. А. Грякалов обратился к авторитету М. Хайдеггера, признавшего значительность Толстого-мыслителя. В «Бытие к смерти» Хайдеггер дал сравнительный анализ новеллы «Смерть Ивана Ильича» и своего трактата «Бытие и время». В этих произведениях подняты фундаментальные вопросы: проблема отчуждения, одиночества, деградация жизни и потеря смысла. Освобождение от оков бессмысленности должно сопровождаться страданием, страхом смерти, самопожертвованием или иным жестоким ударом.

В. А. Фатееву, издавшему переписку Н. Страхова и Толстого, философия писателя показалась слабой и далеко не русской. В самом деле, Жан-Жак Руссо, Лао Цзы, Будда… – кто только не привлекался в толстовское учение. В. А. Фатеев отдал должное великому дару Толстого, способности передать русский характер и душу. Он сослался на выражение Н. Страхова, дескать, когда не будет русского народа, то о нём мы будем судить по роману «Война и мир».

Говоря о Толстом, следует, помнить эпоху, в которой жил писатель, заметил Б. А. Орлов. Она бурно менялась, менялся и Толстой. Сегодняшней молодёжи просто необходимо наследие гения.

И. И. Сабило дал следующее сравнение относительно объективности в оценке Толстого. Бывает, слышишь: хороший он тенор, но вот басом петь не умеет…

А Толстой велик настолько, насколько мы можем себе представить. И. И. Сабило рассказал о книге И. Бунина «Освобождении Толстого». Великий яснополянец был «темой жизни» нобелевского лауреата, к его имени, авторитету и оценкам он обращался с юности и до конца дней. «Освобождение Толстого» — это стремление доказать, что философские и религиозные искания, подчинившие жизнь Толстого, превратили её в подвиг, придали нравственную остроту и смысл творчеству. Бунин понимал, что с книгой далеко не все будут согласны. С горечью писал он профессору Софийского университета П. М. Бицилли: «…кому нужно то, что в ней говорится? Равнодушному ко всему на свете Адамовичу? На все на свете кисло взирающему Ходасевичу? Всему на свете едко улыбающемуся внутренне Алданову?»

Вопрос: не очень ли цепко мы хватаемся за слово писателя, вышедшее из-под пера – в частной переписке или брошенное в сердцах бывшей жене? Момент настроения, недомогания, да что угодно могло побудить его высказаться резко, цинично, глумливо или просто из озорства. Это бывает забавно, но и только. Всё же личность — маска. А у великого писателя и не одна.

Александр Медведев