Всегда доброволец

Когда я – пожилой и дохлый романтик – слышу имена шекспировских героев Лаэрта и Гамлета, рука так и тянется за рапирой возмездия и справедливости. Или за маузером. Нет, пусть он находится на устрашающем вооружении или у полупьяных революционных матросиков с кораблей, на которых плавали по европейским морям экстравагантные «ученики науки» и студентствующие дуэлянты (те же Лаэрт и Гамлет, а так же Розенкранц и Гильденстерн) или пребывают на бессрочном хранении в музеях политической истории России. А ведь «размахивать репутационной рапирой или «нежно мяукающим» маузером – дело добровольное», что недавно подтвердил при встрече со мной известный и вполне миролюбивый поэт Лаэрт с говорящей фамилией Добровольский. «Как колхоз!» – определились мы окончательно по термину «добровольный» и продолжили не совсем и обязательный разговор о полевой русской поэзии, к которой многоопытный городской лирик тоже имеет прямое отношение. Более того, его поэзия музыкально и лирически настроена по совершенно гармоничному и никогда не лажающему камертону русской провинции, глубинки.

Упираясь лучами в щербатую ленту бетона,
Солнце встало над Волгой из-за Костромы.
Юрьевецкая пристань изгибом дуги камертона
Над волнами дремала в оправе лесной бахромы.

Это образ уровня Андрея Вознесенского. Это про ура-утро. Это про русскую землю, о которой, будь она «Новой» или «Древней», лирик пишет одинаково трепетно и любовно:

Тебя не зря зовут корявою
Или колючей недотрогою,
Холодной техникой карябают.
Я – приласкать тебя попробую.

Отлично (да?) о стране, о почвенности и народности. А вот стих о сыновьей преданности, мужественности и жертвенной любви к недрам, к полевой шири:

Меня, из сотен тысяч
Не предавших земли,
Ни подавить, ни выжечь,
Ни выжить не могли.

Нет, после прочтения таких душевных и по-своему жестких отрывков я снова вернулся к продолжительному разговору с поэтом – обладателем явно некрестьянского имени Лаэрт, в ходе которого был использован термин или даже афоризм «Колхоз – дело добровольное». Термин термином, но это ведь не убойное слово «терминатор», к нему надо относиться терпимее. И все же от «колхоза» я отказался в пользу другого словообразования «литхоз» применимо к группе талантливых писателей окраинного микрорайона Рыбацкое, которые ведут общее литературное хозяйство в рамках творческого кружка при библиотеке. Нет, они, хотя муниципалитет находится на границе города и деревни, поэтически не борются за рекордные урожаи картофеля или невероятно большие артельные уловы невской корюшки «русского горюшка», но их громадный и достойный всякого уважения вклад в изучение родного края-краюшка (особенно времен Великой Отечественной войны), то есть в краеведение, надо отметить особо. Местные поэты написали много о подвиге наших солдат на близком Невском пятачке. А поэтический талант Лаэрта Добровольского невероятно ярко и широко раскрылся как раз в стихотворной работе по военной тематике, которой он давным-давно занимается по велению памяти без всякой пафосной амбициозности и местечкового популизма.

Лаэрт провел детские годы в блокадном Ленинграде… Лаэрт сейчас, не побоюсь такого смелого высказывания, впереди поэтов всех (из здравствующих) в России, кто так много и мощно пишет о Великой Отечественной войне вообще, а не только о беспримерной обороне города-героя, о сражениях на Невском плацдарме, расположенном неподалеку от Рыбацкого. Только почитайте:

* * *
Я замёрз… Не могу отогреться…
Я прогреться никак не могу…
Холодами блокадного детства
Я оставлен на том берегу,

Где метели, по-прежнему воя,
Обречённую жертву ведут
На голодную смерть – без конвоя,
Обходя за редутом редут.

Я на том берегу, на блокадном,
Где по-прежнему лютый мороз…
На пространстве пустом, неоглядном
Льдом и инеем город оброс.

Я на том берегу, на котором
По живому метель голосит
И угаснувшей жизни повтором
Ни в аду, ни в раю не грозит.

Я замёрз… Не могу отогреться,
Хоть тепло и листва молода…
Ледниковым периодом сердца
Отзываются те холода.

Невский пятачок

1. Берега Невы

В потёмках до утра
Мерещится подвох:
Вот взмоет ввысь «Ура!..»,
Вот гаркнет «Hände Hoch!»

И содрогнётся твердь
В который раз уже,
И понесётся смерть
В слепящем кураже.

Страшнее во сто крат
Летящего свинца
Поднявший руку брат
На брата-близнеца.

Сурова память-нить
В суровые века.
Ничто соединить
Не в силах берега –

Ни новые мосты,
Гуманности полны,
Ни новые кресты
На нивах той войны.

Долговременная огневая…

1.
Придёт взрывник… Всему свой
срок…
Разрушен Колизей…
Бетона серого кусок –
Цемент, щебёнка и песок –
Я отнесу в музей.

Дорóг и судеб грозных дней
Немой конгломерат
Напомнит ярче и полней
Святую родственность корней:
Блокада – Ленинград.

Бульдозер нож опустит свой,
И канет в вечность тот
Когда-то бывший огневой
И грозной точкой над Невой
В селе Рыбацком ДОТ.

2.
Долговременная точка…
Точку зрения огня
Защищает оболочка
Из бетона и броня.

Пробуй с фронта, пробуй с тыла
В точку зрения попасть –
И доныне не остыла
Жажда высказаться всласть:

– С точкой зрения Природы
Согласуется закон:
Ослеплённые народы –
Огнедышащий дракон.

Где лавиной вал давилен
Захлестнёт земную твердь –
В каждой клеточке извилин
Ноосферы зреет смерть,

Беспощадной жизни проза
Попирает все права;
Там огонь огню угроза,
Где не действуют слова.

Страшен самопостиженьем
Загоняемый в загон,
Кончит век самосожженьем
Огнедышащий дракон…

Точку зрения приемлю
Зажигающую свет
И вгоняющую в землю
Нож, заточку и кастет.

Колыбельная

Баю-баюшки-баю,
Твой отец убит в бою
И не ведает о том,
Как от горя чёрен дом,

Так на мир глядит едва
Неутешная вдова,
Как ей тошно всё вокруг,
Дело валится из рук.

Не даёт житья малец:
– Что не едет наш отец?
И ответить не легко,
Что он слишком далеко:

Ближе Солнце и Луна,
Чем отцовская страна –
Во чужом лежит краю,
А душа его в раю.

Твёрд и холоден гранит
И звезда над ним горит:
– Ты меня не забывай…
Баю-баюшки-бай-бай.

Знать, за то и мне дана
Ледяная седина,
Что сынок убит в бою…
Баю-баюшки-баю.

* * *

Здесь слова замирают в теплынь
на лету,
Здесь Нева замедляет движение,
Усмиряя свободной волны маету
И брожение.

Как враги друг на друга глядят
берега,
В каждом взгляде – достоинство
племени…
Расцепляет двух братцев
сестрица-река
Столько времени…

Вот бы звон колокольный
над гладью речной
Пробудил в берегах покаяние,
Но чекá поржавевшей гранаты
ручной
Вся – внимание.

Отойти бы гранате на вечный
покой…
Жизнь – в бессмертии
многообразия;
Не предложит гранате сапёр
над рекой
Эвтаназии.

И лежать ей занозой в подкорке
земной,
Всею мощью своей
нерастраченной
До последнего слова,
до встречи –
со мной –
Предназначенной…

* * *

Учебники, прочитанные мной,
Усваивались поздно или рано,
Но тот, что называется войной,
Осмысливал я по отцовским ранам,
По надписям, кричавшим со стены,
Меня и мать пугавшим ежечасно:
«При артобстреле сторона опасна», –
Читали мы в учебнике войны.

Была ли где спокойной сторона,
Когда на каждой раме – белый пластырь,
А по проулкам бродит смерть, как пастырь,
И новых жертв бормочет имена…
Учебники, прочитанные мной,
Дышали созиданьем и свободой –
Но варварству и смерти был в угоду
Учебник, называемый войной…

Учебник, называемый войной…
Я проходил последнюю страницу
По лицам тех – стремившихся в столицу,
Мечтавших ниц повергнуть город мой;
Я помню их: вполроста над стеной –
С линейкой, мастерком и ватерпасом
Пленённые герои «высшей расы»
Стояли в пыльных френчах предо мной:
Они латали бреши пустырей –
Песок с цементом был намешан густо…

Пленённые потомки Заратустры
Ковали возвращение на Рейн…
Учебники, прочитанные мной,
Стареют, как и всё стареет в мире,
Но сталью может зазвучать и лира
И прозвучать набатом над войной.

Это же шедевры военной лирики. Перед таким поэтом в знак уважения можно снять кепи или шапку. Это такой «литколхозник», «стихановец» и ратоборец, перед которым на колени должно падать местное да и общегородское петербургское начальство. Здесь забудешь и об импозантном имени Лаэрт и об шутовском колпаке бедного Йорика, с черепом которого разговаривал обезумевший от предательств Гамлет. Эти сражения на Невском пятачке совершенно несопоставимы с поединками на рапирах молодых правдоискателей Средневековья, а тем более с театральными инсценировками при рапидах незабвенной шекспировской трагедии. Там бился за семейную честь далеко не кристально честный Лаэрт. Там отсутствовал лафет, на котором можно было бы перевезти бездыханное тело Гамлета, но там были носилки, сооруженные из алебард и скрещенных рапир. В том фильме постановочные и подставные дуэли или дуэльки происходили на фоне британского побережья, а Невский пятачок располагался и располагается всего лишь на берегу реки, но на нем лежали не одиночные жертвы, а тела десятков тысяч погибших советских воинов. Там было Датское королевство, но и здесь вообще-то речь не идет в уменьшительных тонах о Рыбацком как об окраинном населенном пункте, лесничестве или рыболовецком хозяйстве. Скажу больше: Рыбацкое – это мощный форпост ленинградско-петербургской поэзии, и Лаэрт Добровольский является доблестным его представителем.

Обязательно надо сказать, что огненная тема войны не выжгла в сознании нашего уважаемого стихотворца раздумья о не фронтовой, а о мирной жизни, радостной и напряженно-конфликтной и по-своему тоже военной. Гамлетовский вопрос «Быть или не быть?» относится и к повседневному бытованию, и Лаэрт, конечно, с меньшим запалом по сравнению с боевой тематикой, но пытается его решить. Поэтому и написано немалое количество сильных философских стихов:

Быдло

Я – быдло, ты – быдло, мы – быдло…
Куда бы ни глянули – стойло …
За долгие годы обрыдло
Информационное пойло

Усердное – в наших кормушках,
Навязчивое – по сусекам
Затем, чтоб ходить в побирушках
Могли по царям и генсекам,

В привычном жевании жвачки,
Склоняя покорные выи,
Стыдливо тая, как подачки,
Награды свои боевые:

За Родину гнили в траншее,
Штыками ломали границы…
Звенит колокольчик на шее,
Не даст никому заблудиться.

Кривое зеркало

Устойчив сложный почерк
Шаблонов и лекал
Толпе веселье прочат
Ряды кривых зеркал.
Бьют хохота сполохи
В серебряный проем,
И лишь лицо эпохи
Не исказится в нем.

* * * Г. Гоппе
Надежд слепая круговерть
Коснувшись вскользь, промчится
мимо…
Непоправима только смерть,
Всё остальное – поправимо.

Всё поправимо до черты,
До планки, поднятой тобою,
До той поры, пока что ты
Не утерял готовность к бою.

Имеются неплохие любовные произведения. Немалое место в книгах Лаэрта Добровольского занимают стихи-памятники определенным людям
и событиям:

В соборе старого альбома,
Где полусумрак, полутишь
Полупокинутого дома, –
Там ты стоишь.

Тревожны гулкие страницы
Собора канувших времен
Неулетающие птицы
Родных имен.

И переходят изначально
Простые лица в образа
И потому глядят печально
Твои глаза…

Вернемся к нашему «дорогому Вильяму, так сказать, Шекспиру». Ведь на того, трагедийного, Лаэрта была возложена праведная миссия: он должен был исполнить сыновий и братский долг по отношению к Гамлету за гибель Полония-отца и Офелии-сестры. Да, он был проинформирован перед дуэлью, что на заостренный конец его боевой рапиры нанесен яд мощного отравляющего действия, но именно этим клинком, перешедшим во время дуэли из рук в руки, был убит самозваный король-преступник.

Отравленная рапира. Заколотый Полоний. Это вам ничего не напоминает? А я лично вспомнил яд «Полоний», якобы использованный совсем недавно в Британии. Моментально в сознании образовалась цепочка взаимосвязанных предметов, людей и событий: постоянные отравления в трагедии «Гамлет», смертельно опасное вещество «Полоний», яд «Новичок», отравление Скрипалей… скрип полей. И этот «скрип» я услышал в таком стихотворении Лаэрта:

Не спрашивай, о чём под звуки скрипки
соло,
Несущиеся в сад из дальнего окна,
Я думаю, когда вокруг осенне голо
И горькая во всём потерянность видна.

И сердце вдруг замрёт, комок застрянет
в горле –
Вот-вот последний лист с берёзы упадёт…
Что этих звуков может быть
нерукотворней –
Пусть даже скрипача рука смычок ведет…

Небесных звуков нить летит туда,
где купы
Почти обнажены, где – знаю – ни души;

Не спрашивай, о чём… Слова на чувства
скупы…
Гармонию потерь нарушить не спеши.

Вот к этому-то грустному звучанию осенних полей и рощ, желтеющих и темнеющих от дождей, мы на короткое время и обратим свой слух. Считаю, что такое стихотворение никак не отравляет душу, а, наоборот, облагораживает, осветляет ее. Теперь финал статьи. Может, кто-то бы придумал его оптимистическим, но он у меня получился печальный, как в трагедии. Я уже хотел было повествование завершить отрывком из Вильяма, но и у Ларта написано не слабее:

Россия
(отрывок)

В тебе, в твоих глубинных генах
Судьбой заложена давно
Мечта о светлых переменах,
Которым сбыться не дано.

Летим к мечте… Трещит упряжка…
Овраги, рытвины, кусты…
Хитро подмигивает Пряжка,
И волком щерятся «Кресты».

Да, большому петербургскому поэту Лаэрту Добровольскому никто не обещает замечательное будущее, ни в жизни, ни в творчестве. Он по этому поводу не зажимается, не комплексует. Он принимает жизнь такой, какая она есть, и именно такое человеческое качество вкупе с немалым талантом и способствовали тому, что он так много сделал в петербургской и, вообще, в российской поэзии.

Владимир Петрович Меньшиков. Член СП России с 1993 года. Поэт, прозаик, критик. Лауреат всероссийских литературных премий имени Бориса Корнилова и Александра Прокофьева (Ладога).