Валерий Брюсов, Иннокентий Анненский, Владимир Меньшиков и «Оне»

Недавно уважаемый мною критик с очень острым словом и с широким взглядом на литературный процесс прошлого и сегодняшнего дня, Владимир Меньшиков в своем очередном эссе «Турнир первых лир – 2» спросил: «Почему женщины-критики так мало пишут о женщинах-поэтессах?».

Решив восполнить пробел, в этом году Владимир Петрович сам разразился циклом эссе, посвящённых творчеству наших коллег-поэтесс: «Своя в доску»( А. Мальцева), «Чёрная ксерокопия снега» (Л. Венедиктова), «Татьяна, помнишь дни золотые» (Т. Лапшина), «Поезда и звёзды Ирэны Сергеевой», а я ответным – «Женская тема в эссеистике Владимира Меньшикова».

Я не критик, но о женщинах-поэтессах пишу. Например а нашей газете «Литературный Санкт-Петербург» опубликовано моё эссе «Дама в фиолетовых тонах» о творчестве Марины Корж, а недавно на сайте «Дома писателя» –«Пространство Любови Маргариты Токажевской», в которых подчёркивала, что эти поэтессы сегодняшнего дня продолжательницы традиций поэтесс Серебряного века.

Для цельности восприятия, предлагаемого вниманию читателей эссе, мне придётся в некоторых тезисах повториться.

Борьба женщин во второй половине XIX века за право на высшее образование и за равноправие с мужчинами во всех областях жизни включила в себя и всплеск женской поэзии. «Новая Ева» и писать стала по-новому. Женщины перестали молчать о самом сокровенном вопреки совету Екатерины Ростопчиной в стихотворении «Как должна писать женщина»:

Но только я люблю, чтоб лучших снов своих
Певица робкая вполне не выдавала,
Чтоб имя призрака ее невольных грёз,
Чтоб повесть милую любви и сладких слёз
Она, стыдливая, таила и скрывала.

Отказ от традиционных норм морали, исповедальность, искренность, смелый рассказ об интимном женском отличали поэтесс конца XIX – начала ХХ веков от их предшественниц. И разгорелся спор о женской поэзии на страницах периодической печати, появились попытки осмыслить феномен женской поэзии.

Большая часть поэтесс находилась вне школ и направлений. Многие из них, хотя и были замечены Мэтрами от Поэзии, вскоре были забыты, как, например, смолянка Вера Аренс, стихи которой печатались в «Современнике», «Вестнике Европы» (и были замечены и Блоком, и Гумилевым), но книги стихов она так и не издала.

И Евгения Студенская также не издала ни одного сборника, и публикаций ее стихов в журналах было мало, но песня на ее стихи (хотя сейчас утверждают, что это перевод) «Варяг», прославившая русских моряков, стала народной. А если и перевод? Так какой!

А романсы, мгновенно становившиеся популярными, писала актриса Александринского театра Мария Пуаре. Первый ее романс «Лебединая песнь» («Я грущу. Если можешь понять…») полюбила цыганка Вера Панина, а второй – «Я ехала домой…» -и подавно был у всех на слуху, знаком он и современным любителям романса. Стихи Марии Пуаре часто публиковались в газете «Новое время» и восхищали читателей.

В журнале «Аполлон» (N° 3, 1909) появилась статья И. Ф. Анненского «О современном лиризме: “Оне”». («Оне» – поэтессы).

Интересна рецензия Валерия Брюсова на сборник стихов Поликсены Соловьёвой (Аllegrо) «Иней», особенно в таких словах:«Стихи г-жи Соловьёвой – поэзия своего “я”». В этой же рецензии он писал:«… мне невольно вспомнились стихи одного начинающего французского поэта Эрнеста Рейно о «забытых певцах», стихи, случайно попавшие мне в какой-то библиографической заметке:

«3абытые певцы! безвестные поэты!
Бессчётный чёрный полк, вовеки не согретый
Лучом известности! У букинистов я,
В числе календарей и книжного старья,
Ваш томик разыскав, беру его без торга.
(О, гробик маленький печалей и восторга!)

И после, вечером, при лампе, в тишине,
Как я вознагражден, когда внезапно мне
Из груды слов пустых; с томительной страницы
Блеснёт прекрасный стих, как беглый блеск зарницы!
С певцом неведомым я в чувстве слиться рад,
И слёзы горькие в моей груди дрожат,
И вглубь грядущих дней смотрю я горделиво,
Исправив приговор судьбы несправедливый!..»

Далее Брюсов писал: «Думаю, что г-же Соловьёвой очень скоро суждено стать одним из этих «безвестных поэтов», но библиофилы будущих лет, исправляя несправедливый приговор судьбы, будут вознаграждены за труд перелистать ее сборник с несколькими “истинными стихами”».

Невольно вспомнилось, что именно Валерию Брюсову принадлежит крылатая поэтическая фраза: «Ты женщина, и этим ты права».

Брюсов с интересом следил за развитием женской поэзии и написал немало рецензий. Но всегда ли он был прав и в своих хвалебных и критических отзывах? И в отзыве на сборник стихов Галины Галиной “Предрассветные песни» он был безапелляционен: «Имя г-жи Галиной уже стало нарицательным именем бездарного поэта. Стихи ее составлены из истертых шаблонов: шаблонные чувства, шаблонные мысли, шаблонные размеры и рифмы. Прочтя два стиха, уже знаешь два следующих».

Но! На многие лирические и напевные стихи Галиной была написана музыка известными композиторами: М. Гнесиным, Г. Гречаниновым, Б. Асафьевым, Р. Глиэром, С. Рахманиновым. Возникает вопрос: неужели эти композиторы были лишены поэтического вкуса? И в наши дни в концертах классической музыки звучат романсы Рахманинова на стихи Галины Галиной: «Здесь хорошо…», «Как мне больно…», «У моего окна… ».

А кто не знает романса Юлии Жадовской «Я всё ещё его, безумная, люблю!»?!

Дорогой ценой нередко платили за право на творчество, на творческую жизнь мужчины (и поэты, и прозаики). Но еще дороже взыскивали за эту дерзость с женщин. Ярким примером является творческая и личная жизнь Елизаветы Ивановны Дмитриевой. Она стала широко известна как героиня блестящей литературной мистификации благодаря публикациям в журнале «Аполлон» под псевдонимом Черубина де Габриак.

Её стихи редакция получила в 1909 году. Стихи описывали: католическую Испанию времен инквизиции; рыцарство и войны крестоносцев; красоту Черубины де Габриак – инфанты; ее мистицизм и духовные страдания, чувственность и демоническую гордость. Стихи Черубины де Габриак произвели на членов редакции журнала ошеломляющее впечатление. В ней увидели «новую поэтессу», «поэтессу будущего». Анненский увидел в ней «Будущую женщину». Наблюдая за происходящим и будучи вхожей в редакцию журнала, Дмитриева не выдержала и сама рассказала о тайне происхождения поэтессы Черубины де Габриак Кузмину и Маковскому.

В это же время, ничего не подозревавший Гумилев, сделал последнее предложение Дмитриевой и, получив очередной отказ, публично оскорбил её. Возникает вопрос: так ли уж нехороша была собой и неинтересна, как личность и поэт, прихрамывающая Елизавета Дмитриева, получившая образование в Николаевском педагогическом институте?

Друг Дмитриевой Волошин, он же и придумавший эту мистификацию, защищая честь женщины, вызвал Гумилева на дуэль. После дуэли и раскрытия мистификации Дмитриева оказалась в творческом и личном кризисе. Она вышла замуж и уехала в Ташкент. Но и там вдали от поэтических столиц она вновь создала цикл стихов «Домик под грушевым деревом». Для этих стихов она вновь взяла псевдоним не менее интригующий – Ли Сян Цзы – вымышленного китайского поэта.

А звездой «первой величины» после заката звезды Черубины де Габриак стала Анна Ахматова, вышедшая замуж за Николая Гумилева.

Меня интересуют «Оне» – женщины в Поэзии. О чем «Оне» пишут, а значит, о чем думают, мечтают, что их волнует, и как и что «Оне» о себе самих думают, и как себя преподносят! А как же иначе? Как, например, преподносили себя Черубина де Габриак (Елизавета Дмитриева) и Анна Ахматова (Горенко).

Театральность в образе жизни и своем внешнем образе была присуща поэтам Серебряного века и не только женщинам.

* * *
С моею царственной мечтой
Одна брожу по всей Вселенной,
С моим презреньем к жизни тленной,
С моею горькой красотой.
Царицей праздничного трона
Меня поставила судьба…
Венчает гордый выгиб лба
Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках
Все те, что были бы любимы,
Как я, печалию томимы,
Как я, одни в своих мечтах.

Но я умру в степях чужбины,
Не разомкну заклятый круг.
К чему так нежны кисти рук,
Так тонко имя Черубины?

Черубина де Габриак, 1909

* * *

На шее мелких четок ряд,
В широкой муфте руки прячу,
Глаза рассеянно глядят
И больше никогда не плачут.

И кажется лицо бледней
От лиловеющего шёлка,
Почти доходит до бровей
Моя незавитая чёлка.

И не похожа на полет
Походка медленная эта,
Как будто под ногами плот,
А не квадратики паркета.

А бледный рот слегка разжат,
Неровно трудное дыханье,
И на груди моей дрожат
Цветы небывшего свиданья.

Анна Ахматова, 1913

Или:

* * *
В быстро сдернутых перчатках
Сохранился оттиск рук,
Черный креп в негибких складках
Очертил на плитах круг…

Черубина де Габриак, 1909

* * *

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки…

Анна Ахматова, 1911

Сравнений найдется много, попеременно читая то одну, то другую.

Не менее известная в свое время Мирра Лохвицкая писала, утверждая право на женственность стиха:

Я не знаю, зачем упрекают меня,
Что в созданьях моих слишком много огня,
Что стремлюсь я навстречу живому лучу
И наветам унынья внимать не хочу.

Что блещу я царицей в нарядных стихах,
С диадемой на пышных моих волосах,
Что из рифм я себе ожерелье плету,
Что пою я любовь, что пою красоту.

Но бессмертья я смертью своей не куплю,
И для песен я звонкие песни люблю.
И бездумью ничтожных мечтаний моих
Не изменит мой жгучий, мой женственный стих.

Своей учительницей считал Мирру Лохвицкую Федор Сологуб.

Смелое, можно даже сказать, самоуверенное утверждение Анны Ахматовой:

* * *

Могла ли Биче, словно бант, творить
или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить…
Но, Боже, как их замолчать заставить? 

Это утверждение не имеет под собой исторической почвы, и хочется верить, что это просто шутка и ею слишком злоупотребляют до сих пор.

Что же касается времен Биче и Лауры, то мировая история поэзии богата такими именами: Сафо, Коринна, Гротевита, Виттория Колонна, Вероника Гамбара, Гаспара Стампа, Вероника Франко, Луиза Лабе, Хуана Инесс де ла Крус, Надира, Ли Цин Чжо.

Наш современник, сотрудник Пушкинского дома, доктор филологических наук Евгений Свиясов доказал, что большое влияние на русскую поэзию и женскую в частности имела Сафо («Сафо и “женская поэзия” конца XVIII – начала XIX веков» и «Сафо и русская любовная поэзия XVIII – начала ХХ вв.»).

На самом деле российских женщин благословила на поэтическое творчество Анна Бунина. Это она издала в начале XIX века перевод знаменитого трактата Буало в стихах «Поэтическое искусство», а также труд Ватте, одного из видных теоретиков классицизма, «с присовокуплением российского стихосложения, в пользу девиц».

К этому времени, то есть в добунинский период, поэзия уже была представлена женскими именами: Сушкова, Сумарокова, Турчанинова, Урусова, Хераскова… В пушкинское время эти поэтессы XVIII века были названы «предстательницами Муз», а Анна Бунина, Зинаида Волконская, Евдокия Ростопчина, Каролина Павлова – «царицами Муз». В начале золотого XIX века поэзии восхищённые и покорённые современники-поэты нарекли Анну Бунину русской Сафо, а Зинаиду Волконскую – Северной Коринной. А это значит, что женская поэзия, как и мужская, к середине ХIХ века прошла полуторавековой период развития.

Немало поэтесс искали поддержки в мужском обществе: Елизавета Полонская (среди девяти братьев-серапионов), Елена Гуро (среди кубо-футуристов), Зинаида Гиппиус (среди старшего поколения символистов: Д. Мережковского, Ф. Сологуба, В. Брюсова, К. Бальмонта), Лидия Зиновьева-Аннибал, жена Вячеслава Иванова, в художественно-артистической мужской компании, а третьей музой журнала «Аполлон», благодаря Георгию Иванову и Николаю Гумилеву, стала юная Ирина Одоевцева…

О женской поэтической исповеди Максим Горький написал рассказ «Как сложили песню». И, возможно, еще будет поставлен вопрос: кто же все-таки стоит у истоков русской поэзии – мужчина или женщина? Вероятнее всего, что в устном поэтическом творчестве русского народа на протяжении многих столетий пальма первенства принадлежит женщине. Плачи Ирины Федосовой тому подтверждение. Поэзия Федосовой – поэзия выдающейся поэтессы, объединившая коллективное наследие прошлых веков.

Что же касается второй половины ХХ века, то и в недалеком прошлом всякое бывало. Кто, например, знал Марию Петровых как поэтессу? Да и как блестящую переводчицу знал только узкий круг поэтов. Зато все знали армянских поэтов и в том числе поэтесс Мару Маркарян и Сильву Капутикян.

И не в Москве, а в Ереване был издан посмертный сборник стихов Марии Петровых «Черта горизонта» в 1986 году. Друзья знали наизусть её, неопубликованное при жизни, стихотворение “Назначь мне свиданье/на этом свете…”.

Бесспорно, для развития литературы нужны литературные объединения, союзы, внутренние и внешние связи, особая атмосфера, противостояние направлений и… личностей. Наличие всего этого обеспечивает движение, в котором отражается эпоха. Конечно, во все времена творили художники, писатели, ученые-одиночки, делавшие свои открытия, демонстрировавшие свое видение происходящих процессов жизни во всем ее многообразии. Но соборность, свойственная русскому человеку, всегда преобладала над индивидуализмом и затворничеством. Однако собратья, а то и враги, не отвергали, а нередко и заслуженно чтили творца-одиночку рано или поздно. И все-таки как много творцов уходили из жизни забытыми даже современниками! Как, например, Каролина Павлова и Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак и Ли Сян Цзы).

Среди поэтесс прошлого было немало с ярко выраженной гражданской позицией, например, во второй половине XIX века поэтесса Анна Павловна Барыкова оказывала содействие организации «Народная воля». Отец Анны Павловны из дворян, писатель, мать – урожденная Толстая, дочь графа Федора Толстого. Поэтесса получила образование в Екатерининском институте благородных девиц, но уже там проявила свой бунтарский дух – писала «пасквили» на классных дам. Ее первое стихотворение, подготовленное к печати («Птичница»), было запрещено цензурой. Политически острые и сатирические произведения Барыковой издавались подпольно и в России и за границей. Ее написанная былинным стихом «Сказка про то, как царь Ахреян ходил богу жаловаться» служила делу революционной народнической пропаганды среди крестьян. Поэтесса печаталась в журналах: «Отечественные записки», «Дело», «Русское богатство», «Северный вестник». Жандармы неоднократно привлекали ее к дознанию и арестовывали.

У кабака

Я не могу забыть ужасного виденья.
Страшней всего в нём то, что это был не сон,
Не бред болезненный, не блажь воображенья:
Кошмар был наяву и солнцем освещён.
Оборванна, бледна, худа и безобразна,
Бесчувственно пьяна, но, верно, голодна,
У двери кабака, засаленной и грязной,
На слякоти ступень свалилася она –
Кормилица и мать. Живой скелет ребенка
Повиснул на груди иссохшей и грызет
Со злобой жадного, голодного волчонка
И вместо молока дурман и смерть сосет.
Кругом галдит народ на площади базара,
И в воздухе висят над серою толпой
Ругательства да смрад промозглого товара,
Спокойно на углу стоит городовой,
А солнце-юморист с улыбкой властелина
Из синей пустоты сияет так светло,
Лаская, золотя ужасную картину
Лучами ясными эффектно и тепло.

Не удивительно ли?! Жена царского офицера, могла бы найти себе другие развлечения. Поэтесса Ольга Николаевна Чюмина ( из забытых) – поэт-лирик и ей тоже были не чужды гражданские мотивы. Годы активной литературной деятельности Чюминой совпали с периодом известного упадка и усталости русской поэзии, отсутствия больших новых талантов. Во всем ощущалась неудовлетворенность существующими в стране порядками.

Ведь О. Н. Чюмина была из старинной военной семьи, происходившей от татарского князя Джюмы, а печаталась Чюмина в лучших прогрессивных журналах того времени: «Вестнике Европы», «Русском богатстве», «Северном вестнике», знакома была с А. Н. Плещеевым, Я. П. Полонским, дружна с А. П. Чеховым и К. С. Станиславским. В революцию 1905 года Чюмина сотрудничала в оппозиционной царскому правительству прессе, под псевдонимом Бой-Кот и Оптимист. Эти публикации едва не привели к аресту автора.

Вот они какие, забытые!!! В суете дней наших, в начале XXI века.

А вот ещё, например, в начале ХХ столетия Любовь Столица (тоже из забытых), купеческая дочь, окончившая историко-филологическое отделение Высших женских Курсов (Бестужевских), принимала участие в женском движении, сотрудничала в журналах «Женское дело», «Мир женщины», «Современная женщина». Это она опубликовала статью «Новая Ева», посвященную различным типам раскрепощенной женщины, стремящейся к равноправию с мужчиной во всех сферах жизни. Этой же теме посвящена и ее поэма «Елена Деева», написанная по образцу «Евгения Онегина».

И еще об одной из «Оне» — Марии Ватсон — смолянке, публиковавшей свои стихи в журналах «Вестник Европы», «Русская мысль», «Русское богатство». Она дружила с поэтом Семеном Надсоном, после смерти которого издала полное собрание его сочинений (!). Много ли таких подвижниц? А своих сборников она опубликовала только два: «Стихотворения» (1905) и «Война» (1915).

У одной из дорог, высоко на окраине Ялты, поднимающейся в гору, недалеко от старинного кладбища стоит небольшой домик, где жил Семен Надсон. Мне не раз доводилось проходить мимо него. Я любила с высоты смотреть вниз на сбегающую к морю Ялту и на раскинувшееся перед южным крымским городом море.

* * *

Увы! — и под небом лазурным
Средь бледных сребристых олив
Не сладила с горем я бурным
И властным, как моря разлив;

Не сладила с мукой сердечной…
Покоя нигде не найти…
Ношу я под маской беспечной
Смертельную рану s груди.

Мария Ватсон

Сколько их, забытых?! А сколько безвестных?!

Писали ли стихи дамы высшего света во времена Серебряного века? Да, писали. Как, например, баронесса Магда Ливен-Орлова. В светском журнале «Столица и усадьба» печатались и ее стихи, и ее портреты.

* * *

Блеск, улыбки, вино, переливы огня,
звонкий, радостный смех молодых голосов…
Ты проходишь вблизи, не взглянув на меня,
не взглянув на меня, без привета, без слов.
Для других красота, о других разговор,
ты не знаешь меня, не подходишь ко мне…
Но от ласки твоей я еще как во сне,
но от ласки твоей отуманен мой взор,
и уста от твоих поцелуев в огне.

Магда Ливен, 1911

И, конечно, более всего меня интересовало и интересует, что и как писали о своих чувствах поэтессы и как конкретно определяли до сих пор не определенное: что такое любовь? И я не очень удивляюсь тому, когда нахожу очень похожие стихи:

* * *
Я люблю тебя, как море любит солнечный восход,
Как нарцисс, к волне склоненный, – блеск и холод сонных вод.
Я люблю тебя, как звезды любят месяц золотой,
Как поэт – свое созданье, вознесенное мечтой.
Я люблю тебя, как пламя – однодневки-мотыльки,
От любви изнемогая, изнывая от тоски.
Я люблю тебя, как любит звонкий ветер камыши,
Я люблю тебя всей волей, всеми струнами души.
Я люблю тебя, как любят неразгаданные сны:
Больше солнца, больше счастья, больше жизни
и весны.

Мирра Лохвицкая, 1899

Люблю тебя

Люблю тебя, как любит солнце мая
Цветущих яблонь розоватый снег;
Люблю тебя, как любит, замирая,
Волна морская – недоступный брег.

Люблю тебя, как любит в час прилива
Луну ночную гордый океан,
Как любит пруд поникнувшая ива,
Как любят горы – голубой туман.

Как эхо любит горное ущелье,
Как ландыш любит нежная весна,
Как слезы – грусть, как звонкий смех-веселье,
Так я тебя любить обречена!.

Татьяна Щепкина-Куперник, 1898

Поэтессы XIX начала XX веков, получившие хорошее образование (домашнее, в институтах для благородных девиц, гимназиях), стихи начинали писать в детстве. Имена многих, и возможно очень талантливых, мы так и не узнаем.

Например, мало кто знает, что всемирно известный математик Софья Ковалевская была поэтессой. Вот что она писала в своих воспоминаниях:
“Я никак не могла дождаться того дня, когда в первый раз досталась мне в руки хрестоматия Филонова, купленная по настояниям нашего учителя. Это было настоящим откровением для меня. В течение нескольких дней спустя я ходила как сумасшедшая, повторяя вполголоса строфы из “Мцыри” или “Кавказского пленника”, пока гувернантка не пригрозила, что отнимет у меня драгоценную книгу. Самый размер стихов всегда производил на меня такое чарующее действие, что уже с пятилетнего возраста я сама стала сочинять стихи”.

Приведу отрывочек из её стихотворения ” Если ты в жизни…” :

Если ты в жизни хотя на мгновенье
Истину в сердце твоём ощутил,
Если луч правды сквозь мрак и сомненье
Ярким сияньем твой путь озарил:
Что бы, в решенье своём неизменном,
Рок ни назначил тебе впереди,
Память об этом мгновенье священном
Вечно храни, как святыню, в груди.
……………………………………………………..

Софья Ковалевская и письма писала мужу В.О. Ковалевскому в стихах:

Мой друг! Вот целых две недели ежечасно
Тебя я жду и мучаюсь, — но всё напрасно!
Зову, пишу фольянты, злюсь, но мне в ответ
Ни самого тебя, ни писем твоих нет.
……………………………………………………………….
Забыв поваренную книгу, интегралы,
Магистерство и Коркина дифференцьялы,
Я рифмоплётствую, бешусь и каждый час
Душою уношусь раз десять на Парнас.

Я и не надеюсь «объять необъятное», но хочу с уверенностью утверждать, что начиная с пушкинской эпохи в русской поэзии окончательно прочно сложилась традиция женского поэтического творчества. У поэтесс свой особый тон и свой подход к различным темам в связи с особенностями женского восприятия жизни. «В женских исповедях есть особая прелесть» – говорил князь П. А. Вяземский.

И я уверена в том, что в оценке поэтического творчества, говоря современной научной терминологией, необходим гендерный подход.

Надежда Перова,
член Союза писателей России